Мир Иннокентия Анненскогоплюс


Рейтинг@Mail.ru


Открытое цифровое собрание
"Мир Иннокентия Анненского"


 

Анненская хроника



100 лет со дн. р. В. Н. Ярхо
05.03.20 | 13:19

Сегодня исполняется 100 лет со дня рождения Виктора Ноевича Ярхо. Википедия сообщает: "По некоторым оценкам, Ярхо — «один из крупнейших отечественных антиковедов второй половины XX века»". "Некоторые оценки" можно смело опустить и присоединиться к мнению Г. Н. Шелогуровой и И. В. Пешкова. Других же портретов, кроме того, что на странице Википедии, я не нахожу.

Издания Еврипида и Софокла, подготовленные В. Н. Ярхо, а также написанное им об ИФА, позволяют с интересом проследить исследовательский генезис этого учёного, по-научному критически относившегося к переводческой практике Анненского. В аннотации ко 2-му тому замечательно изданного собрания Еврипида 1969 г. говорится: "Настоящее издание является не только первым полным изданием трагедий Еврипида на русском языке, но и первым собранием всех сохранившихся переводов Иннокентия Анненского". И то, и другое оказалось к сегодняшнему дню неверным. И сам В. Н. Ярхо попытался это поправить (совместно с М. Л. Гаспаровым) в издании 1999 г. из "Литературных памятников". Получилось не вполне. Но свой критический взгляд на переводы Анненского "в стиле модерн" В. Н. Ярхо сохранил до конца жизни, что отразилось в статье ""Ифигения в Авлиде" Инн. Анненского" (2002, открыта в собрании).

Однако строго научный подход не помешал учёному утверждать (в той же статье), что перевод Анненского "всего Еврипида — подвиг, плодами которого еще долго будут пользоваться русские читатели". И в завершение сказать: "Русскому читателю нужен новый Еврипид, по-гречески краткий в речах и неисчерпаемо глубокий в мысли, и за этот труд должен взяться человек, не рассчитывающий на быстрое признание, не говоря уже о том, что он должен хорошо знать древнегреческий язык и не хуже Анненского владеть русским стихом. Но найдется ли такой переводчик в наши дни?"

Конечно, спорить с В. Н. Ярхо бессмысленно. Пусть появится новый русский Еврипид. Нам, читателям, будет только интереснее. Но я обращаю внимание на ключевое слово, использованное Виктором Ноевичем, -- "неисчерпаемо".



ЖМНП, 1909, июль
17.02.20 | 16:03

Мы знаем, что с весны 1909 года для Анненского наступило время "Аполлона", он написал потрясающие стихи и важнейшие статьи. Мы также знаем, что он продолжал своего Еврипида. И как-то уходит в тень, что он по-прежнему оставался педагогическим деятелем, функционером и экспертом, организатором и преподавателем. Достаточно посмотреть на его печатные выступления в ЖМНП, особенно июльский номер (а ведь это время написания "О современном лиризме").

К сожалению, на сайте "Руниверс" коллекция ЖМНП заканчивается 1908 годом. XXII выпуск (новой серии) я нашёл на сайте "Национальная электронная библиотека". По-видимому, копия сделана фотоаппаратом и без обработки. Но можно сохранять выбранные страницы. Моя коррекция сделала их светлыми, контрастными и "лёгкими". При этом я разместил вторую часть Содержания (3-я стр. обложки) сразу после первой. Формат PDF.

В разделе "Отзывы о книгах" можно видеть преобладающее присутствие ИФА -- 4 рецензии (одна в соавторстве) плюс отзыв о ТЕ 1906. И хотя писание рецензий на педагогические издания было для него привычной подёнщиной, надо понимать, что его добросовестность и педантизм требовали и эрудиции, и сверки с источниками. Так что трудовые и временные затраты были немалыми. Дотошность Анненского подтверждается местом про лупу в рецензии на книгу П. Л. Маштакова:

"Спешно характеризуются на 6-ой странице три основных типа языков, а на 7-ой для чего-то дается эмблематический рисунок дерева, которое должно наглядно показать, сколько слов производится по-русски от корня ДЕ, обозначающего действие. При помощи лупы я обнаружил, что на ветви этого дерева попали также слова "детина" и "детеныш". Это уж совершено лишнее <...>"

Самым интересным для меня в этих рецензиях показалось место (из той же рецензии на книгу П. Л. Маштакова) о Л. Н. Толстом и М. Горьком (с. 104), где Анненский несколько отходит от служебно-педагогического педантизма:

"Не понравилось мне еще во введении, что автор ставит рядом с именем Льва Толстого имя Горького, как таких писателей, "после которых литературный язык достаточно сблизился с народным". Не говоря уже о незначительности литературного влияния Горького, сравнительно с влиянием наших корифеев, но даже пути сближения у Горького и Толстого разнятся: Толстой, подобно Тургеневу, владеет, как человек литературного склада, еще "народной речью“; Горький, наоборот, по основе своей человек не литературных традиций идет от народной речи к литературному языку".

Даже не знаю, что тут сказать. Это требует размышления и комментария.

Немного о рецензируемых авторах.

Пётр Петрович Надеждин -- филолог и географ, автор заметной книги "Кавказский край. Природа и люди" (1895).
Алексей Васильевич Ветухов (1869--1941) -- "русский и украинский фольклорист, лингвист, литературовед, педагог, представитель Харьковской лингвистической школы", см. стр. Википедии.
Пётр Лазаревич Маштаков (1972--1942) -- "русский и советский учёный-филолог, педагог, составитель грамматики русского языка и географических сочинений", см. стр. Википедии. Погиб в блокаду Ленинграда в 1942 г.
Николай Гаврилович Крихацкий -- преподаватель 5-й Одесской гимназии. Похоже, брат известного одесского художника Владимира Гавриловича Крихацкого.
М. Бурневский -- ?



= = = = =

Но первым по числу отзывов -- пять -- в июльском номере ЖМНП за 1909 год мы видим другого филолога-античника (см. предыдущую мою запись). Это Иван Ильич Холодняк (1857--1913), см. страницу Википедии. Одна из его рецензий -- на ТЕ 1906, ещё одна -- в соавторстве с Анненским. Причём она уже вторая совместная; первая опубликована в ЖМНП за полгода до того, в декабре 1908 г., и посвящена античным переводам Д. С. Мережковского (открыта в собрании). Что интересно -- в той рецензии речь идёт от первого лица и это именно ИФА ("Перевод Ипполита был когда-то подробно разобран мною...").

Появление же этой рецензии в 1909 году, спустя 3 года после выхода ТЕ 1906, несколько странно. Но в прим. 2 к письму ИФА к А. В. Бородиной от 28 июля 1907 г. А. И. Червяков написал о "докладе одного из членов УК МНП, сделанного в заседании ООУК 13 апреля 1909 г." и указал именно эту рецензию. Следствием доклада стало то, "средним учебным заведениям особым циркуляром министра рекомендовалось приобретать это издание в целях пополнения библиотек". Это, в свою очередь, побудило издательство "Просвещение" вернуться к процессу подготовки к печати остальных томов ТЕ. Значит, И. И. Холодняк был коллегой Анненского по Учёному Комитету, что в какой-то мере объясняет их соавторство. Однако не со всеми членами УК Анненский сотрудничал таким образом; это, скорее, исключение.

Ещё один факт учёно-комитетского взаимодействия отмечен А. И. Червяковым в прим. 1 к к письму ИФА к А. В. Бородиной от 18 июня 1903 г. Там речь идёт о заседании 28 апреля 1908 г. и обсуждении доклада Холодняка в направлении проблемы совместного обучения. А в прим. 1 к письму к М. К. Лемке от 19.04.1909 мы видим список авторских экземпляров КО 2, составленный Анненским, и в нём одна из позиций -- "Холодняку". Можно вспомнить также, что ещё в 1889-90 учебном году они вместе преподавали на Высших женских курсах.

Всё это вызывает вопрос: каковы были взаимоотношения Анненского с Иваном Ильичём Холодняком, почти ровесником ему и только на четыре года его пережившим? Вопрос пока открытый. Есть архивный фонд Холодняка, интересно было бы его исследовать. Да и сам по себе И. И. Холодняк, как учёный и переводчик античности, несправедливо забыт.

Я открываю текст отзыва И. И. Холодняка на ТЕ 1906. Он очень интересен, даже не положительной оценкой "капитального труда" Анненского, а спокойным, рассудительным анализом "задачи переводчика "антиков"". Такое ощущение, что за этими словами стоят мысли самого Анненского. Но я не понял, почему "почтенный переводчик" назван учеником В. К. Ернштедта, они ведь тоже были почти ровесники. Конечно, отмечен и модернизм Анненского. Но главное: "такие труды предпринимаются обыкновенно лишь однажды в жизни и составляют её задачу". Не стоит тут придираться к слову "обыкновенно". И интересно -- читал ли этот отзыв Ф. Ф. Зелинский.



Нельзя выпустить из виду и ещё одного, более молодого рецензионного соавтора Анненского -- Александра Иустиновича Малеина, известного сегодня как крупного российского и советского учёного, члена-корреспондента и Петербургской АН, и АН СССР. Он был сотрудником Анненского по Высшим женским курсам Н. П. Раева и соредактором журнала "Гермес" (вместе с С. О. Цыбульским).



"Эврипид, поэт и мыслитель"
13.02.20 | 10:16

В книге "Вакханки" (1894) Анненский поместил большую статью "Эврипид, поэт и мыслитель", первую главу Введения, как он сам определил. Удивительно, что эти 66 страниц до сих пор не стали предметом специального рассмотрения исследователей или развёрнутого комментирования. Эта статья -- предводитель и базис всех еврипидовских работ Анненского. Её содержательные части даны самим автором выносками на полях. И эти выноски, и само содержание ярко освещают не только древнего трагика, но и самого Анненнского. Может быть -- в первую очередь. Кроме этого, статья очень интересна тем, что содержит прозаические переводы фраз и фрагментов трагедий Еврипида, с анализом, характеристиками и размышлениями, художественные переводы которых он, может быть, ещё не замышлял. Во всяком случае, они были для него в будущем.

А уникальной эту статью делают переводы и пересказы отрывков из несохранившихся трагедий Еврипида. Известно, что он планировал поместить их в третий том своего "Театра Еврипида". Не получилось. Зелинский же, готовя свою версию, -- в VI-й, заметив в "Предисловии редактора" к I-му тому, что отрывки "И. Ф. не успел перевести, так что этот том будет моим". И тоже не вышло. Отрывки в переводе Зелинского нам неизвестны, может быть, не сохранились, хотя он их готовил. Так что то, что сохранила нам статья, -- чудо. Я обязательно дам их перечень в собрании.



Печальные даты
13.02.20 | 09:44

9 / 21 февраля -- 140 лет со дня смерти Измаила Ивановича Срезневского. О близости Анненского к почтенному академику и декану его факультета, а также связях с этой фамилией -- страница собрания.

60 лет назад 9 февраля умер Александр Николаевич Бенуа, с которым Анненский сотрудничал в первых выпусках "Аполлона". Хорошо известна его портретная зарисовка Анненского 1909 г.



Пастернак
10.02.20 | 10:20

29 января / 10 февраля -- 130 лет со дня рождения Бориса Леонидовича Пастернака. Страница



100 лет со дн. р. И. М. Нахова
08.02.20 | 09:19

21 января исполнилось 100 лет со дня рождения Исая Михайловича Нахова. В собрании открыта его статья-доклад "Пушкинская речь Иннокентия Анненского" (1999), к 100-летнему юбилею речи. В сноске к публикации статьи сказано, что в печати находятся ещё две работы почтенного исследователя -- "Многоликий Анненский" и "Фаддей Францевич Зелинский -- антиковед и культуролог". Чем закончилось время нахождения в печати, я не знаю.

У И. М. Нахова была грандиозная идея создать биографический словарь филологов-классиков России. Может быть, названные тексты относились к этому замыслу. Найти бы их.

Сам я, помнится, в молодости был очень увлечён книгами Нахова о киниках.





Обновление 5 февраля
06.02.20 | 07:20

Тема "Анненский и Хлебников" пополнилась исследованиями:

1) Налегач Н. В. В. Хлебников и И. Анненский: возможные точки соприкосновения в области поэтического слова. PDF

2) Шатова И. Н. Криптографический карнавал Велимира Хлебникова. (фрагмент статьи) PDF

Направление редких исследований "Анненский и изобразительное искусство" поддержано статьёй, основой для которой послужил доклад на конференции 2015 г. в ПД:




"Вакханки", 7
04.02.20 | 07:26

Переделанная Ф. Ф. Зелинским трагедия "Вакханки" в переводе Анненского воплотилась не только в изданиях, но и в художественном сознании. Вот две иллюстрации Александры Александровны Экстер, нарисованные гуашью в 1930-х годах. Они замечательные! Но плача Агавы, нет ни у сохранившегося Еврипида, ни у Анненского. И Пенфея не носили вакханки, тем более целого.

   

А.А. Экстер (1882-1949). Еврипид. Вакханки (Плач Агавы); Еврипид. Вакханки (Вакханки несут тело Пенфея). 1930-е гг. Бумага, гуашь.
Собрание Майи и Анатолия Беккерман, Нью-Йорк.

= = = = =

Трагедия "Вакханки" продолжает жить не только в изданиях, изображениях, переводах (Вланес), но и на сцене. Конечно, эти представления не могут быть такими, как во времена Еврипида. Могут ли они быть такими, как представляли Анненский и Зелинский в своих многочисленных ремарках, не знаю. Надо же ещё выразить "современную чувствительность" -- нас, с нашим пониманием коллизии, с нашими причудами. А ещё режиссёру надо выразить себя, ну и актёрам тоже. Вот поэтому Анненский, хоть и переводил, хоть и писал трагедии сам, отстранялся от сцены, опасался её эффектов.

Пять лет назад трагедия поставлена известным греческим режиссером Теодоросом Терзопулосом в московском театре Станиславского. Это был первый спектакль в реформированном театре, получившем теперь название "Электротеатр СТАНИСЛАВСКИЙ". Трагедия и по сей день в репертуаре театра, см. https://electrotheatre.ru/repertoire/spectacle/82. Отмечено, что трагедия поставлена по переводу Анненского. Какое было использовано издание -- ответа не получил (зачем тогда показывать почтовые адреса в "Контактах"?).

Привлекла внимание афиша спектакля. А в ЖЖ я нашёл страницу художника Антона Агеева, показавшего свои варианты афиш (https://anton-ageev.livejournal.com/146699.html). Похоже, что они не были приняты (на мой комментарий он тоже не отозвался).Одна из них, где Пенфей выглядит почему-то ящерицей, кажется отдалённым прообразом действующей афиши спектакля. Рисунки интересные, сделанные быстрыми движениями фломастера или кисти, похоже, что без предварительного эскиза. Художнику по традиции хочется обнажить вакханок, вопреки Еврипиду:

"Все они, поверх своей длиннополой одежды, наряжены в небриды" (Зел., 613)
"упадешь наземь, защищенная святым покровом небриды".

     

     

В откликах на спектакль я нашёл такое замечание:

"Уроки контроля над телом и дыханием освоены, а поэзия, ее волшебство и ритм (ведь это перевод Иннокентия Анненского) не приходят. Впрочем, искали не их, а способность проявлять и контролировать свой хаос, свою свободу, свое вдохновение" (Алена Карась. Когда бы грек увидел наши игры. 2015-02-02, «Российская газета»)*. 

О чём я и сказал вначале.

* Анненский пишет о древних представлениях ("Дионис в легенде и культе", LXXV):
"...фантазию артистов властно пленяла красота пляски среди легких складок пеплоса, мельканье белых ног, полуоткрытые уста, шея, отданная росистому дыханию ночи, и белые руки, поднявшие бубен над головой, и плющ в распущенных волосах".
В этом отношении мало изменений за 2,5 тыс. лет.



"Вакханки", 6
03.02.20 | 17:09

В. Н. Ярхо, комментируя трагедию "Вакханки" в издании 1999 г., написал: прозаический "перевод Зелинского, представляющий самостоятельный интерес и любопытный для сопоставления с переводом Анненского". Я оба "перечитал и потом снова перечитал" ("Гончаров и его Обломов"). Сопоставил. Указываю дальше страницы исходного перевода Анненского из книги 1894 г. и прозаического перевода Зелинского того же года в издании ТЕ 1999; цитаты из стихотворного варианта в издании 1969 г. -- без указания страниц. 

Прежде всего хочу сказать о месте: не сценического действия, а месте событий в трагедии. Это гора Киферон, её можно даже назвать "героем" трагедии. Сегодня такой горы нет, а есть, как говорит Википедия, горный хребет с высшей точкой — горой Пророка Ильи, 1409 м. Хребтом эту гряду сопок назвать трудно, но главная гора даже на 9 м выше нашего знаменитого Бештау. Так что вполне гора. Картинку же Википедия даёт невзрачную, а других я не нашёл. Еловые леса покрывают массив и поныне. И рек не меньше: "На северных склонах хребта находятся многочисленные истоки реки Ливадострас, а на юго-восточных — реки Сарандапотамос". Но названия были другие -- Исмен, Дирка. А вот нетающий снег в трагедии удивляет:

Вестник: "...там / Блестящий снег не тает в белых хлопьях" (Ан., 73).
Пастух: "Я прихожу с высот Киферона, которых никогда не покидает сверкающий покров белого снега..." (Зел., 633).

Может быть, тогда гора была выше? Или климат изменился? А ещё переводчики говорят о скалах: "в расщелинах глубоких Киферона" (Ан., 133), "у подошвы киферонских скал" (Зел., 636). В начальной ремарке Ф. Ф. отметил "строгие контуры Киферона" (Зел., 612). И на протяжении всей трагедии гора присутствует так или иначе: от желания Пенфея в своём безумии "Киферон / С вакханками взвалить себе на плечи" (Ан., 103) до мрачного оттенка от Ф. М. Достоевского:

Агава: О да, Киферон...
Хор: Да что ж Киферон?
Агава: Убил -- Киферон... (Ан., 125)

Вплоть до последних слов Агавы: "да удастся мне найти край, где бы ни Киферон проклятый меня не видел, ни я бы своими глазами не видела Киферона" (Зел., 666), в стихотворном варианте --

Да найду я тот край, где проклятый меня
Киферон не увидит, где очи мои
Киферона не узрят кровавых полян

У Анненского лаконично, отрывисто:

Ты ж ненавистный
Склон Киферона,
Век не видать тебя! (Ан.,155). 

И у Анненского, и у Зелинского много ремарок. И тот, и другой знали, что их нет у Еврипида. Оба вкладывали в них свои представления и своё воображение. В некрологической статье Зелинский упрекал Анненского в "вульгарных прозаизмах", но начиная с первой же развёрнутой ремарки мы видим у него "терем", "кремль", "перун", "витязь", вряд ли подходящие античному произведению. На это указал уже В. Н. Ярхо. А у Анненского в первой ремарке режет глаз слово "намалевана". И дальше немало лишнего. Например, в характеристике Хора (9) имеет место "флейтист (точнее, кларнетист)". Флейтиста вполне достаточно, потому что потом упоминаются только флейты, да и не дано нам знать таких подробностей.

У Зелинского ремарки двух типов: предшествующие тексту трагедии и сопутствующие ему, оформленные скобками. В последних особенно проявляется авторское воображение переводчика, эмоции и нюансы, которые он хочет задать читателю. Например, после 2-й антистрофы Парода: "После этой строфы движения вакханок становятся все оживленнее, достигая крайних пределов страстности в эподе..." Разницу в нюансах можно видеть и в переводимом тексте:

Парод, Строфа 3: "покрывая грудь пестрыми небридами, обвязывайте их клочьями белой шерсти и с шаловливыми тирсами в руках чествуйте бога!".

У Анненского в этом месте -- "надменный тирс".

Значение ремарок у Зелинского становится определяющим в финале трагедии, где переводчик в них воплощает свою реконструкцию (а также в словах, помещённых им в угловые скобки). Имеет место текст: "Плач Агавы". Хотя мы не знаем, был ли он и в какой форме. Конечно, перевод Зелинского наглядно демонстрирует разницу между прозой и поэзией, между научной точностью (относительной) и художественностью. Например, вот фраза о происхождении Диониса: "Зевс-Кронид принял его в родильную полость, уложив его в своем бедре". Или: "наши женщины, под предлогом мнимых вакхических таинств...". Это-то и осознал Анненский, перейдя к стихам. А потом и Зелинский в труде над Софоклом и затем -- Еврипидом.

У Анненского ремарки имеют особенное свойство, отмеченное сразу и Б. Н. Некрасовым, и П. В. Никитиным. Они образовательные. Анненский как бы рассказывает ученикам, что и как было, что значат слова и действия. И если в его время у них была конкретная гимназическая направленность (что отмечалось иногда снисходительно), то сегодня для читателя (меня, например) они приобретают ещё большую пользу в условиях, когда он, читатель, имеет преимущественно естественно-научную и технологическую школьную базу. Так слова Анненского -- "Работаю исключительно для будущего..." -- получают ещё больший смысл.

В переводе Зелинского обращаю внимание на постоянное слово "Корифейка". У Анненского -- "Хор" или "Корифей". Притом он уточняет, что хор "состоит из мужчин, в наряде вакханок". Это знал и Зелинский, поэтому его обозначение вряд ли удачно. В издании 1916 г. уже "Корифей", судя по изданию 1969 г. Это показывает ещё одну некорректность в его неоднократном суждении о "слабости перевода" Анненского. То же можно сказать и о слове "товарки" по отношению к вакханкам, несколько раз употреблённом Зелинским.

Ещё примеры сопоставления переводов.

1)

Пенфей (Зел., 617-618):
"они группами расположились вокруг полных кувшинов вина (здесь глаза Пенфея загораются странным блеском; его голос дрожит от внутреннего волнения, которое он хочет побороть, но не может), и тут — кто сюда, кто туда — украдкой уходят в укромные места, чтобы там отдаваться мужчинам; они прикидываются при этом, будто они — священнодействующие менады, на деле же они более служат Афродите, чем Вакху".

Пентей (Ан., 25):
Среди их роев полные вином
Стоят кратиры, а вакханки наши
Тайком, по одиночке, в чащу леса
Бегут с мужчиной ложе разделить.
По виду, точно бы мэнады на служенье,
Но Афродита им милей, чем Вакх.

В стихотворном варианте Зелинский здесь меняет одну строку -- "По виду — вдохновенные менады". Надобность замены непонятна.

2)

Тиресий (Зел., 618):
Если мудрый человек выбирает для своей речи достойный предмет, то красота ее не должна возбуждать неудовольствие. У тебя же язык вращается легко, точно у благоразумного, но в речах твоих разума нет; а такой человек — смелый и красноречивый, но лишенный ума, — бывает вредным гражданином.

Тиресий (Ан., 27-28):
Когда умен оратор, и предмет
Искусно выбран им, не диво речью
Ему пленить сердца. Но ты, Пентей,
На бойкость языка все возложил надежды:
Твоим речам не достает ума.
А вреден гражданин, коль смелый и речистый,
Он, власть имея, смыслом обделен.

Зел.:
Когда умен вития и предмет
Искусно выбран им — пусть речью плавной
Сердца пленяет. Ты ж, Пенфей, лишь словом
Легко владеешь, точно умный муж,
Ума ж не видно в лоске слов твоих.
А гражданин тот вреден, коль, речистый
И властью смелый, смысла он лишен.

В своём переводе Анненский вводит "Музыкальные антракты", давая в первом случае слово "стасим" в скобках, что говорит о продуманности решения. Ему он остаётся верен, особенно в собственных трагедиях. Обращает внимание в одной из ремарок ссылка на "ст. 870 (в подлиннике 810)" (81). То есть Анненский отдавал отчёт в том, что у него получается больше стихов, чем в подлиннике, что ему потом не раз ставили в вину.

А вот явный пример противоположного смысла, вложенного переводчиками в текст трагедии.

Дионис (быстро меняя тон, с насмешкой) (Зел., 639):  
Откуда же у тебя явилось такое страстное желание?

Пенфей (стараясь овладеть собой, со смущением):
Желание? Нет! мне будет больно видеть их отягченными вином. 

Дионис (Ан., 85):
Что ж посмотреть мэнад так загорелось?

Пентей (с затаенной страстью в голосе):
Позорно пьяными я видеть их хочу.

В "Исходе" количество сцен разнится. И смысл слов всё больше расходится. После торжествующей речи ещё безумной Агавы Кадм "сначала было крепившийся, заливается слезами" (Зел., 658). А у Анненского ремарка такая: "Во время этой речи Кадм молча смотрит на Агаву" (135).

Кадм (там же):
Что мне делать? Если вы поймете, что совершили, — это будет для вас страшным мучением; если же вы до конца жизни будете пребывать в этом положении, то вы в своем несчастье будете хоть воображать себя счастливыми.

Кадм (Ан., 137):
О горе, горе! Если только все,
Что сделали, поймете вы, ужасна
Скорбь ваша будет. Если ж навсегда
Пребудете в безумии: ни счастья,
Ни горя знать вам больше не дано.

Слез у Зелинского вообще много. Ещё до "Плача Агавы", во время объяснения Кадма ремарка (662):

"Агава медленным шагом отступает; теперь только ее горе представляется ей во всей своей огромности, ее ноги подкашиваются; она падает и начинает громко, судорожно рыдать."

Но иногда кажется, что переводчики согласовывали слова ("отпрыск"):

Кадм (Зел., 662): "видит и этот отпрыск твоего чрева, несчастная, погибшим лютою и бесславною смертью".

Кадм (Ан., 145):
Теперь приходится смотреть на отпрыск твой,
Убитый так злодейски, так позорно.

Поэтические изменения, сделанные Зелинским в переводе Анненского, -- дело кропотливого исследования. У нас есть мнение только одной стороны и оно удручает: "Еврипид у него большею частью тлеет, а не горит, и только здесь и там вспыхивает". Это, конечно, не так. И говорить такое неправильно человеку, который здесь же заверяет, что "как поэт он, без сомнения, на много голов выше меня".

Ну да ладно. Последнее сопоставление мне самому кажется фантастическим. В "Третьем музыкальном антракте" (стасиме) есть строки:

Веры не надо нам
Лучше отцовской.

Сразу вспоминается песня "Иного не надо нам" почтенной музыкальной группы "Калинов мост". Читал ли Дмитрий Ревякин "Вакханок"? Скорее -- слова парят в эфире.



"Вакханки", 5
30.01.20 | 14:39

"Вакханки" сплели имена Зелинского и Анненского в тугой узел -- это факт нашей культуры. А как было бы легче и правильней, если бы их переводы жили параллельными линиями. Но в 1914-16 гг. Фаддей Францевич сделал то, что сделал, и этот вариант перевода надо бы авторизовывать обоими именами (см. количество изменённых стихов). Не понимаю, как и зачем такое пришло Зелинскому в голову; его обоснования в "Предисловиях редактора" к 1 и 2 томам "Театра Еврипида" кажутся мне надуманными. Ну подготовь перевод Анненского каков он есть, если ты решил почтить "друга", со всем его сопровождением, со своей критикой текста, а в её подтверждение предложи свой, со своей статьёй. Тем более, что прозаический вариант уже давно был, появился даже раньше анненского как результат специального внимания к трагедии Еврипида и опубликован приложением к VII тому "Филологического обозрения" (1894).

А в предыдущем томе журнала Зелинский поместил статью "Апология Диониса в «Вакханках» Еврипида". Это было первое его печатное обращение к Еврипиду, но не случайное: Зелинский читал в университете курс для желающих по «Вакханкам». И как отметил О. А. Лукьянченко в книге трудов Зелинского "Еврипид и его трагедийное творчество" (2017) -- "К курсу этому профессор возвращался неоднократно на протяжении всей своей преподавательской деятельности". В статье дана "попытка восстановления" исходного текста речи Тиресия в трагедии. Но ею Зелинский не ограничился и предложил полный перевод с авторскими "перестановками" (В. Н. Ярхо) и ремарками в финале. Анненский домысливанием не занимался, его волновала "точная передача художественного впечатления", отчего он и перешёл к стиховой форме перевода. Зелинский же свои идеи и мысли сохранял в течение 20-ти лет и реализовал их в правке перевода "друга". Замыслу, конечно, мешали сопроводительные статьи ИФА, и они были заменены собственным предисловием "Дионис в религии и поэзии". Обосновано это было так ("Предисловие редактора"):

"Что касается «Вакханок», то обильные статьи, которыми переводчик снабдил свое издание 1894 г., по своему характеру для полного издания непригодны — не говоря уже о том, что они, как появившиеся раньше классической книги Роде «Psyche», должны считаться устаревшими. Пришлось мне поэтому и эту статью написать самому".

На мой взгляд, слово "обильные" носит некоторый отрицательный оттенок. Без эпитета можно было обойтись. Анненский оснастил свою книгу таким аппаратом, какой ему был нужен. Точно так же, как Зелинский в 1892 г. -- свою ("Царь Эдип. С введением, примечаниями, 29 рисунками и ключом к лирическим размерам"). Но это мелочь. А вот совершенно непонятно, какой такой у статей Анненского характер, что они непригодны именно для полного издания. Сам Анненский их готовил в 3-й том своего "Театра Еврипида", что зафиксировано в описи В. Кривича для издательства Сабашниковых в 1914 г. (Гитин 2007). Далее -- "не говоря уже о том" (хотя Зелинский как раз и _говорит_), что статьи устарели. Это поразительно для учёного такого уровня. Датировка книги Э. Роде -- 1890-1894 гг. В России она могла появиться позже, но это было несущественно для таких людей, как Анненский и Зелинский, читавших по-немецки и следивших за научными новинками. Книга никак не могла стать "классической" во время появления. И думаю, что Анненский с ней был знаком*. Но пусть книга Роде к середине 1910-х уже стала классической (она, действительно, очень значима). Отчего же статьи Анненского в связи с этим, все вместе и целиком, "должны считаться устаревшими"? И вот из сказанного ("поэтому") получается, что ему "пришлось" написать свою статью... Статья, кстати, интересная, с далеко идущими (от трагедии "Вакханки") размышлениями Зелинского.

* Об "известной книге" Э. Роде Анненский пишет в служебной рецензии 1899 г.: Рец. на кн.: Очерки из истории поэзии. (Пособие для изучения теории поэтических произведений). П. Житецкого. Киев. 1898. // УКР I. С. 13. Речь, правда, в ней идёт о другой и более ранней книге Э. Роде, но можно процитировать прим. 36 к этой рецензии А. И. Червякова (с. 22): "В литературе проводились параллели между трактовкой древнегреческого мировосприятия (в частности идеи рока, идеи оправдания добра) в сочинениях Роде (речь идет также и о книге "Psyche") и Анненского (см. Грифцов В. [Рец.] // Понедельник. М. 1918. № 16. 17 (4) июля. С. 4. Рец. на кн.: Зелинский Ф. Ф. Древне-греческая религия. Пг., 1918). Так что маловероятно, что Анненский не знал книгу "Psyche". Более того, я подозреваю, что о его знании было известно Зелинскому, как раз-таки живо воспринявшему "идею рока", как об этом написал В. Н. Ярхо в послесловии к изданию Софокла 1990 г.

Дальше в том же "Предисловии редактора" (1916) говорится, почему трагедия "предстанет перед читателем в наиболее обновленном виде". 1) Потому что она, по мнению Зелинского, попадает в "наименее законченную" категорию из четырёх, им обозначенных. 2) Потому что сам автор "выразил намерение подвергнуть свой перевод коренной переработке", "первый опыт", но "не успел осуществить". При этом редактор не иначе как "счел своим долгом осуществить его за него". Всё это очень странно. Почему же перевод не доделан, когда сам автор подготовил и выпустил его отдельным изданием с наибольшим из всех своих еврипидовских переводов объяснительным оснащением? Желание же Анненского переработать перевод через 10 лет после его выпуска, хотя бы для 3-го тома своего "Театра Еврипида", с учётом обоснованной критики (почему бы Анненскому её не признавать?), -- вполне естественно. Ведь написал же Зелинский в своей некрологической статье: "И. Ф., вообще творивший быстро, предполагал еще раз просмотреть свои переводы, особенно старые, сличить их с подлинником; выровнять их с точки зрения стиля". И: "Особенно в этом нуждаются "Вакханки"".

Но в 1916 г. Зелинский говорит о "суровой критике академика П. В. Никитина", но не говорит о положительных моментах ("Г. Анненскому удалось счастливо преодолеть немало тех трудностей, с которыми соединено переложение на новый язык какой бы то ни было греческой трагедии, а особенно этой Еврипидовской"). Конкурсный отзыв напечатан только в 2004 г., и только тогда стало возможным сказать о нём как о "сдержанно благожелательном" (А. И. Червяков). Но в 1916 г. он лежал глубоко в архиве, а Анненского уже не было в живых...

Во 2-м "Предисловии редактора" (1917) Зелинский дал волю эмоциям, что явилось следствием известной полемики, и что сильно подорвало его обоснование своей правки перевода. Но сначала вернусь к его статье "Дионис в религии и поэзии", сопровождающей "Вакханок".

В ней он опять же обращается к "классической книге" Э. Роде, выписывает из неё цитату. Но здесь это уместно; своя статья, свои привязанности. Про "дионисический оргиазм", его историю, суть и творческое представление в трагедиях, в том числе в "моём Софокле", пропускаю и перехожу к "нашему Еврипиду" -- 5-ой части статьи, особенно её завершения. Зелинский пишет об утраченных местах:

"Следует плач Кадма, следовал плач Агавы, пропавший с теми листами основной рукописи, которые содержали также ближайшие частицы драмы — ответ хора на плач Агавы (быть может, в форме нового стасима) и появление Диониса — этот раз уже как бога, высоко над юдолью людей. Он возвещал то, что решено свыше..."

Об этом же пишет Анненский в своей ремарке, где продолжает так:

"Начало его <Диониса> речи, где он, объяснив вину Пентея и его наказание, определял сперва общую кару, потом особую Агаве с сестрами, потеряно вместе с плачем Агавы".

В переводе Анненского Агава прощается с родиной перед изгнанием. Слова Кадма "Туда теперь пойди, где Аристеев..." обрываются, и следует ремарка:

"Дальнейшие строки потеряны. Кадм посылает дочь на Киферон на то место, где погиб сын Аристея — Актеон, и где только что она сама убила Пентея; ей надо оттуда привести сестер, своих будущих спутниц в изгнании".

Наконец, Анненский переводит последние слова Агавы:

К сестрам меня ведите!
Их я возьму с собой
Горечь делить изгнанья...
Ты ж, ненавистный
Склон Киферона,
Век не видать тебя!
Пусть для других мэнад
Тирсы красуются!

И Зелинский — их же:

Да найду я тот край, где проклятый меня
Киферон не увидит, где очи мои
Киферона не узрят кровавых полян,
Где не ведают тирсов, не знают небрид —
Пусть другим они служат вакханкам!

Почувствуем, как говорится, разницу. Помятуя, что на вкус, на цвет... Но сейчас существеннее другое. Дальше в статье Зелинский пишет:

"Это — последние слова нашей трагедии; каковы были ее последние действия, мы можем только догадываться. Как я себе их представляю — отчасти по исходу Кассандры в «Агамемноне» Эсхила, — это читатель прочтет на последней странице перевода". 

И приводит свою "догадку" о гибели Агавы в виде ремарок из трагедии, сопровождая развёрнутой сноской. В её начале он пытается оправдать наличие ремарок вообще (этот долговременно-постоянный упрёк анненским переводам), а затем пишет: 

"Допущенный мною исход, разумеется, не может быть строго доказан; но в его пользу говорят следующие соображения:" и т. д.

Вот так, за счёт перевода Анненского, Зелинский реализовал свои идеи, свои соображения и свои реконструкции, как они выразились ещё в его прозаическом переводе 1894 г. Оттуда переписаны эти заключительные ремарки в томе 1916 г. К сожалению, не имею возможности посмотреть эту книгу (и статью в ней заодно), чтобы сравнить другие места. В изданиях же 1969 г. и 1980 г., перепечатавших стихотворную редакцию Зелинского, все ремарки изъяты и заменены отдельными служебными словами. 

И "пришлось по объясненным в предисловии причинам внести особенно много поправок" в стихотворный текст трагедии "Вакханки". То есть — _по моему хотению_ написав треть перевода заново. Заодно и — "сценические ремарки почти все мои", хотя они заведомо не приближают к точности ни Анненского, ни Зелинского. И всё это в старании "как и всегда, щадить репутацию покойного". Тут я уже перешёл к "Предисловию редактора" (1917), следующее место которого показывает, как и почему переделывался перевод:

"Сидишь над переводом, сверяешь — видишь: нет, не то. Стараешься махнуть рукой: пусть, не я же переводил! Нельзя; совесть ноет все сильнее и сильнее. Русский читатель привык доверять мне; если я как редактор удостоверю, что это Еврипид, — ну, значит, это и есть Еврипид. А между тем я знаю, что это не Еврипид, что это какой-то слабый лепет, в котором едва слышен могучий голос греческого трагика, а иногда и прямое извращение его мысли. Совесть побеждает; начинаешь сначала легкими поправками восстановлять соответствие с Еврипидом. Бьешься, бьешься — ничего не выходит. Наконец, приходишь к убеждению, что необходимо вычеркнуть десяток стихов и перевести все место заново".

Это лучше вообще не комментировать. Да уж, "все хорошее, что было у И. Ф., я сохранил"...

Этот совместный вариант перевода стал базой на долгие годы для еврипидовских изданий. А способ его получения -- примером для подготовки тома Софокла в переводах Зелинского в "Литературных памятниках" (1990). Составители-редакторы -- М. Л. Гаспаров и В. Н. Ярхо. Книга содержит замечательную статью последнего "Ф. Ф. Зелинский -- переводчик Софокла", дающую много для понимания Зелинского как переводчика, в том числе как переводчика Еврипида. Переводы в этой книге обновлены по методу Зелинского и по его же желанию в конце "Предисловия редактора" 1916 г. Правда, на 8%, а не на треть. А вот для 2-х томника Еврипида 1999 г. те же почтенные составители решили представить переводы Анненского в исходном виде. По словам Зелинского, сказанным в сердцах: "пусть все воочию убедятся, как плохо писал И. Ф., а знатоки, сверх того, — как плохо он понимал Еврипида". Но полностью преодолеть желание редактировать не получилось.

В. Н. Ярхо в комментарии к "Вакханкам" в переводе Анненского, написал (1999, т. 1, с. 689):

"В этих местах <ремарках> мы делали унифицирующие сокращения, а ремарки комментирующего характера (к песням хора) переносили в нижеследующие примечания".

По-моему, зря. О сокращениях ещё скажу, а перенос портит целостность текста и его неудобно читать, зная, что надо всё время заглядывать в примечания. Дальше подтверждение сказанному выше:

"Зелинский сделал существенные перестановки в соответствии со своей собственной реконструкцией греческого текста. Эту реконструкцию он мотивировал еще в 1894-1895 гг., сопроводив ее своим собственным прозаическим переводом «Вакханок» по реконструированному тексту («Филологическое обозрение», т. 6-7)".

"...перевод Анненского, при всем несовершенстве его первого опыта, даем в его настоящем виде, освобожденном от редактуры Зелинского".

Фрагменты этой стихотворной редактуры помещены в примечаниях в сопровождении констатаций: "восстанавливает по догадке", "дополняет ее по смыслу". И когда Ярхо пишет, что "исследователи текста Еврипида давно сошлись во мнении", говоря о некачественных источниках и потерях в них, почему бы не указать на самого Анненского, разъяснившего это в конце трагедии (с. 147). К сожалению, штамп о "несовершенстве" установлен опять, а вот "настоящего вида" читатель так и не увидел. Только в 2012/15 году выпущено факсимильное воспроизведение книги 1894 г., качество которого оставляет желать лучшего.





© М.А. Выграненко, 2013-2022
ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS