Мир Иннокентия Анненскогоплюс


Рейтинг@Mail.ru


Открытое цифровое собрание
"Мир Иннокентия Анненского"


 

Анненская хроника



Юбилей собрания
24.01.20 | 10:17

Открытому цифровому собранию "Мир Иннокентия Анненского" -- 15 лет.

Tatyana Brovkina
Это уникальное событие и уникальное собрание! В наш век, когда обучение не только детей, но и УЧИТЕЛЕЙ, зачастую, начинается и заканчивается в интернет. переоценить подобное собрание просто невозможно. Уважаемый Михаил Александрович, я, как человек, который ОЧЕНЬ хорошо понимает, какой это труд, могу только пожелать Вам терпения, дополнительного времени и наследника, которому останется это наследие буквально. Спасибо за Ваш подвижнический труд нам на благо))

Михаил Александрович Выграненко
И Вам спасибо, Татьяна Юрьевна, на добром слове. С наследником пущу всё на самотёк. Не смог найти за 15 лет, кто бы нарисовать помог кое-что, а уж наследника и подавно лень искать.

Tatyana Brovkina
Михаил Александрович Выграненко искать может быть и лень, но необходимо. Вы же понимаете, как Вам лично было важно сохранение наследия Анненского)))

Kirill Finkelshteyn: С юбилеем!

Выграненко: Спасибо, друзья/сообщники, за реакцию на это сообщение.

Natalia Ashimbaeva
Поздравляю, Михаил Александрович! Ваше собрание прочно вошло в нашу жизнь. Удачи и всего самого хорошего!




Трагедия "Вакханки", 1-4
21.01.20 | 14:42

"А всей-то и победы -- только слёзы..."

В этой древней истории мне отвратительно всё, потому что это иллюстрация крайностей и беспределов. Они губительны для тех, кто в них впадает. (И для окружающих. Впрочем, для них, может быть, и поучительны.) Здесь и кичливый бог, насаждающий поклонение себе с жестоким наказанием ослушников, несущий принуждение к вере всеми средствами, под лицемерным прикрытием дарения мирных и радостных утех, и наказательный раж власть имущего типа "всех в тюрьму", и неумеренность в следовании культу, прикрывающая пороки, и запредельная жестокость обезумевшей толпы, и сама потеря рассудка, как вынужденная, так и добровольная. В общем, тот ещё ужас, неизбежно становящийся трагедией. Но против величия Еврипида, который, может быть, так и задумал показать всё это, не попрёшь. И против замечательной попытки Анненского представить это величие русскому восприятию.

Я открываю в собрании трагедию "Вакханки" с соответствующей страницей. Как известно, трагедия выпущена Анненским отдельной книгой. Её цифровую копию я нашёл в РГБ в свободном доступе с "весом" 130 MB, что побудило меня: 1) разрезать копию на части по статьям; 2) оптимизировать их "вес"; 3) убрать пустые страницы. В результате размеры частей вместе "весят" в 10 раз меньше без видимой потери качества pdf. Надеюсь, библиотека простит мне эти вольности, если узнает о них. В любом случае я благодарен ей за копию книги и не забыл сослаться на исходник. Можно было бы почистить читательские пометки, но я подумал, что так тексты выглядят живее. Эту книгу я считаю выдающимся изданием, примечательным во всех отношениях.

= = = = =
Итак, о книге "Вакханки. Трагедия Эврипида" 1894 г. Она -- большая редкость сегодня, как пишет книжник lukas van leyden в своём "живом журнале", см. стр. в собрании. Действительно, её не найти на Интернет-аукционах и букинистических сайтах. Поэтому я взял изображения обложки и титульного листа у этого почтенного человека (с его согласия). Он же считает, что "книга «Вакханки» издана исключительно хорошо – в первую очередь, конечно, благодаря тому, что напечатана она в прекрасной академической типографии". Я бы добавил -- и очень скромно, даже аскетично. Нет не только иллюстраций, но совершенно отсутствует оформление. Только заглавие выделено красным цветом, что, кстати, напоминает "Тихие песни", выпущенные Анненским 10 лет спустя. Это можно объяснить тем, что книжка издана на собственные средства автора, как указал В. Е. Гитин ("«Театр Еврипида» Иннокентия Федоровича Анненского. История публикаций"). Скорее всего, так и было, но хочется найти подтверждение этому. Впрочем, как и сообщению там же, что работу над переводом трагедии Анненский начал "где-то в 1892 году".

Это была первая отдельная книга Анненского и первый его перевод из Еврипида. Думаю, что он достаточно её ценил и дарил на протяжении десятилетия (последняя известная дарственная надпись относится к 1905 году, экземпляр lukas van leyden'а). И нам есть за что её ценить. Это редкостный образец подачи своего переводческого труда, с сопровождением исходного текста для знатоков, с сопроводительными "экскурсами", двумя ДО, и одним ПОСЛЕ (что тоже было продумано), плюс предисловие. Примечательно и посвящение, носящее характер частного послания -- от "любящего мужа" жене, названной домашним именем.
Предисловие отмечено Анненским 10 сентября. Первый отзыв появился в декабрьском выпуске журнала "Северный вестник". Значит, в этом временном промежутке книга и увидела свет. Это надо представлять в связи вот с чем. Тем же годом отмечен выход прозаического перевода "Вакханок", выполненного Ф. Ф. Зелинским, в VII-м томе журнала "Филологическое обозрение". Это второй том журнала, выпущенный в 1894 году. То есть перевод Зелинского появился в печати также во второй половине года, но, думается, несколько раньше выхода "Вакханок" в переводе Анненского. И конечно, Анненский узнал об этом тогда же, поскольку уже 2 года как сам публиковался в "Филологическом обозрении", органе Общества классической филологии и педагогики, в которое вступил ещё в Киеве. Членом общества был и Ф. Ф. Зелинский, но неизвестно, познакомились ли они в том же году очно, бывая на заседаниях Общества. Думаю, что в следующем это произошло, и они могли в непосредственном общении обсудить свои переводы. Мы об этом не знаем, свидетельств нет. Но сопоставление этих переводов всё-таки произошло. Об этом -- в следующей записи о "Вакханках". 

= = = = =

Остановлюсь на декабрьском выпуске "Северного вестника" за 1894 год, где появился первый отклик на перевод "Вакханок" Анненского. Я нашёл цифровую копию в Интернете и вырезал нужную страницу для собрания. Отклик не подписан; А. И. Червяков предположил, что автор -- владелица журнала Л. Я. Гуревич. Вот что я в нём для себя отмечаю.

Перевод "читается без всякого напряжения". Именно таким было моё первое впечатление при прочтении "Вакханок" в представлении Анненского. Автор очерка отметил "педантическую аккуратность, которая позволила ему <т. е. переводчику>, без всяких опасений, напечатать рядом оба текста -- греческий и русский". Я добавлю: это действительно была смелость, открытость для критики, которую Анненский наверняка предполагал для своего труда. Как мы знаем, она не заставила себя ждать. Также отмечено, что книга издана "с удивительным изяществом" -- характеристика, возродившаяся в мнении современного книжника, о котором я говорил раньше. А вот это место -- "перевод г. Анненского должен быть признан одним из лучших и потому заслуживающим наиболее широкого распространения" -- подтверждённое, кстати, и другими повременными рецензентами, сегодня приходится вскрывать из-под многолетней толщи вердикта о его "слабости", установленного Ф. Ф. Зелинским. Но об это потом.

Автор очерка обратил внимание в подзаголовке книги на слово "психическом" (которое, конечно, останавливает взгляд и сейчас) и предположил, что следует понимать -- "психологическом". Думаю, что так оно и есть; это досадная ошибка, подтверждаемая Анненским в "Предисловии": "Третий экскурс, назначенный для прочтения после самой трагедии, представляет опыт психологического комментария". Но теперь уже "не вырубишь топором", да и никто из комментаторов Анненскому на это не пенял.

Примечательны суждения автора очерка о сопроводительных статьях: "Г. Анненский умеет обсуживать вопросы искусства и в оценке эстетических явлений иногда поднимается над обычными, ординарными суждениями профессиональных комментаторов". Это написано задолго до выхода "Книг отражений" и особенного внимания позднего Анненского к "эстетическому критерию". Вообще эстетика Анненского ещё ждёт своего комплексного научного наблюдения, несмотря на ряд опубликованных трудов в этом направлении. Особенный смысл, спустя многие десятилетия, проявляется и в завершающей фразе очерка: "Жаль, что автор очень редко выступает в печати: он мог бы трудиться на поприще литературы с солидным успехом".

Задержусь ещё на этом номере журнала "Северный вестник". Я обратил внимание  на стихотворение Д. С. Мережковского "Песня вакханок", с. 42. Оно подписано тем же годом, а современные издания уточняют дату -- 3 июля. Дмитрий Сергеевич сочинил эти стихи до появления новых переводов Зелинского и Анненского (или перевод Зелинского всё-таки прочёл? тут хорошо бы уточнить время выхода 7-го тома "Филологического обозрения"). Но он, конечно, был знаком с мифологией, поскольку сам переводил древних, в том числе еврипидовского "Ипполита". И читая это стихотворение после прочтения анненского перевода "Вакханок", я неизбежно вспомнил суровую критику ИФА в его рецензии на перевод "Ипполита" Мережковским годичной давности в том же "Филологическом обозрении". Но вот это стихотворение, как оно опубликовано в журнале (я только убрал посвящение):

Песня Вакханок

Певцы любви, певцы печали, 
Довольно каждую весну 
Вы с томной негой завывали, 
Как псы на бледную луну!..
Эван-Эвоэ! К нам, о Младость, 
Унынье — величайший грех: 
Один есть подвиг в жизни — радость, 
Одна есть правда в жизни — смех.
Да будет каждый день украшен
Весельем, песней и борьбой!...
Как львиный рев, — могуч и страшен
Смех Дионисия святой.
Подобно теплой, вешней буре, 
Мы, беспощадные, летим...
Наш вечный смех — как блеск лазури...
Мы смехом землю победим!
Смирим надменных и премудрых!
Скорее — к нам, — и взяв одну 
Из наших дев змеинокудрых, 
Покинь и скуку, и жену!
Ханжам ревнивым вы не верьте 
И не стыдитесь наготы,
Не бойтесь ни любви, ни смерти, 
Не бойтесь нашей красоты!
Эван-Эвоэ! К нам, о Младость!
Унынье — величайший грех: 
Один есть подвиг в жизни — радость, 
Одна есть правда в жизни — смех!
Подобны смеху наши стоны...
Гряди, всесильный Вакх, дерзай, 
И все преграды, все законы,
С невинным смехом, нарушай!
Мы нектар жизни выпиваем 
До дна, как боги в небесах, 
И смехом смерть мы побеждаем,
С безумьем Вакховым в сердцах!.. 

В этой "песне" не чувствуется трагедийности, "радость" и "смех" без малейшего надрыва, без надвигающегося ужаса. Так и задумано Мережковским? Или -- "от непонимания текста и небрежного к нему отношения" (рец. Анненского, с. 185)? Мне кажется, прочитав и вникнув в трагедию Еврипида, трудно уже написать такие благостные строки. "Да будет каждый день украшен" -- борьбой с чем и кем? с мужчинами, с невинными животными, с их разрыванием на части? Хотя вот: смех Диониса "страшен", "мы -- беспощадные" и "землю победим", "все законы нарушай", "с безумьем Вакховым в сердцах". А, может, это стихотворение Мережковского является вольным переложением 3-го стасима в "Вакханках", у Анненского -- "Третьего музыкального антракта"? Кстати, не только Анненский "грешил" многоточием. Они в современной публикации этого стихотворения заменены точками, как и большинство восклицательных знаков. Невинное своеволие редакторов. И необъяснимое. Ну да ладно. Это к теме "Анненский и Мережковский", которая давно перезрела для открытия в собрании, но пока -- никак, к моему стыду.

Важнее другой вопрос: поставил ли Анненский перед собой уже ко времени опубликования перевода "Вакханок" задачу создать всего стихотворного "русского Еврипида"? В. Е. Гитин в своей основополагающей статье написал: "Замысел Анненского перевести Еврипида восходит еще к периоду преподавания и неудачного директорствования в киевской гимназии Павла Галагана (1891—1893), а может быть, и к первому, петербургскому, еще до киевского" ("«Театр Еврипида» Иннокентия Федоровича Анненского. История публикаций", с. 362). Он опирался на воспоминания В. Кривича, но тут же существенно скорректировал: "Речь идет, скорее всего, даже не о замысле, а о начале работы над переводами" (с. 363). Вторая фраза мне представляется намного ближе к истине. Я сильно сомневаюсь, что глобальная задача осозналась Анненским ко времени публикации "Вакханок". Достаточно обратиться к тому, что он сказал в той же рецензии на перевод Мережковского, за год до того (попутно замечу, что в том же томе "Филологического обозрения" есть статья Ф. Ф. Зелинского, т. е. заочно два "друга" уже были знакомы): "...сам по себе он <перевод "Ипполита" Еврипида> -- явление не особенно интересное и важное, тем более, что мы имеем уже хороший русский перевод той же пьесы Еврипида" (с. 183). Чей перевод имел в виду Анненский -- не ясно, но это сейчас не важно. Так не написал бы человек, тоже собирающийся переводить "Ипполита" и, тем более, всего Еврипида. Далее Анненский указал на большой риск и трудность перевода Еврипида стихами. Ещё далее -- даже о "некоторой ненормальности вообще стихотворных и вольных, так называемых литературных, переводов с древних языков". И в конце рецензии -- отстранённая констатация: "Так как поэты -- это редкая улыбка природы, а переводы очередное дело культуры, то мне кажется, что полезнее переводы _аналитические_, непременно прозаические и, по возможности, точно передающие maximum оттенков мысли, чувства и языка поэта". Это убеждение сохранялось и в процессе перевода "Вакханок", о чём сказано Анненским в "Предисловии": "При переводе я более всего заботился о точности; разумею не только грубую точность -- словесную и стилистическую, но и точную передачу художественного впечатления. Для этого понадобились стихи, и я заменил мой первоначальный прозаический перевод новым, который здесь печатается". Вот так. Значит, Зелинский и Анненский переводили "Вакханок" прозой практически одновременно. Но Анненский отважился пойти дальше.

= = = = =

Значит, думаю так, что ко времени выхода "Вакханок" задача сделать стихотворный перевод всего Еврипида у Анненского не созрела. А когда тогда? Или: тогда -- когда? Это доподлинно неизвестно. Может быть, после успешной и значимой гимназической постановки "Реса" в начале 1896 года. Или даже уже в Царском Селе. Задача зафиксирована Анненским только в письме А. В. Бородиной от 29 нояб. 1899 г. Но вернусь к "Вакханкам".

Еврипид ещё напечатан через "Э". И писался так ещё не менее года (письмо С. Н. Сыромятникову от 7 февр. 1895 г.). Только в конце 1896 года в письме В. К. Ернштедту Анненский написал через "Е". Это, конечно, ничего не значит, просто попало в глаза. А вот написание во всём тексте трагедии имени "Пентей", а не "Пенфей" -- это вопрос. Ведь при этом злополучная гора написана Киферон. Анненский придавал значение буквам в именах древних греков (см., например, письмо В. К. Ернштедту от 30 сент. 1901). Кстати, в переводе Зелинского в "Филологическом обозрении" (VII том) и в его статье (VI том) Еврипид через Е и ПЕНФЕЙ. 

Что же было после выхода в печати "Вакханок"? 5 января 1895 г. Анненский подал Прошение с представлением своей книги на конкурс для соискания Пушкинской премии. Появлялись отклики в печати. Я нашёл и разместил в собрании, наверное, самый существенный из них -- рецензию в VIII-м томе "Филологического обозрения" (первом из двух вышедших в 1895 году, значит, в первой его половине). Её автор -- 22-летний выпускник Императорского историко-филологического института (золотая медаль) по разряду древних языков Борис Николаевич Некрасов (1873--1943 или 1945). Он положительно оценил перевод Анненского, как "бесспорно принадлежащий к числу наилучших переводов, какие только имеются на русском языке".

Молодой рецензент не обошёл вниманием сопроводительные статьи, особенно первую и третью, высказав замечания в отношении некоторых "обобщений" Анненского. Да, Б. Н. Некрасов получил хорошую выучку, но у него не было того поэтического воображения, с каким Анненский не только знал, но и представлял себе Еврипида. Сегодня мы воспринимаем как данность, что в Еврипиде Анненского самого Анненского было несколько больше, чем требовала чистая наука. Но потому и считается давно сложившимся понятие "русский Еврипид Анненского".

В 3-ей сноске я увидел, что автор рецензии уловил существенный момент, который, впрочем, лежит на поверхности: "назначение книги г. Анненского для популярного чтения, явствующее из характера изложения её". Об этой педагогичности?.. нет, не так -- образовательности... тоже не годится -- просветительном характере книги ещё надо будет сказать.

В отношении самого перевода Б. Н. Некрасов констатировал: "...в общем перевод близок к оригиналу, соответствует ему по своему тону и сделан прекрасным русским языком". Конечно, высказаны другие мнения, выявлены неточности. Образец для рецензента -- прозаический перевод Ф. Ф. Зелинского, с которым неоднократно сравнивается перевод Анненского. Б. Н. Некрасов ещё совсем недавно наверняка слушал лекции видного профессора университета, поэтому приоритет авторитета понятен. Но это не мешает рецензенту подытожить тем, что "успех книги г. Анненского среди любителей чтения древних классиков обеспечен". Что ж, это было бы справедливо. Но через 20 лет тот же авторитет сведёт и без того условный успех к нулю.

А к концу того 1895 года над "успехом" "Вакханок" потрудился рецензент 11-го присуждения Пушкинской премии, тоже выпускник историко-филологического института, Пётр Васильевич Никитин. Это был к тому времени виднейший филолог-классик, академик, ректор СПб университета, и его слово было очень весомым. Отзыв опубликован в 2004 г. в монографии о нём, и я открыл его к странице трагедии. Жаль, что концентрация на "погрешностях", как отметил А. И. Червяков в "Письмах" (I, с. 157-159), не позволила выявить и обсудить достоинства перевода. Соответственно, награды Анненский не получил, а П. В. Никитин заслужил золотую медаль. Был ли Анненский "крайне раздражён", как об этом написал 20 лет спустя Ф. Ф. Зелинский, мы не знаем (А. И. Червяков). Примечательно, что в следующий конкурс через два года позицию Никитина занял уже Анненский: он также получил золотую медаль за свой отрицательный отзыв. Раздражение если и было у Анненского, то недолгим. В письме В. К. Ернштедту от 9 янв. 1901 г. он на приглашение участвовать в сборнике в честь П. В. Никитина ответил "непременным" согласием (хотя этого и не произошло).

А я, к стыду своему, пропустил в начале прошлого года 170-летие почтенного академика Петра Васильевича Никитина. И ещё печаль. Никитин похоронен на Смоленском кладбище, но могила его затерялась. Это общее состояние "профессорского" сегмента старинного некрополя. Многие надгробия очень известных в своё время учёных и преподавателей разорены, разграблены, потеряны... Нынешним Академии, Университету и др. причастным учреждениям не до этого.



Прошлогодние юбилеи
14.01.20 | 12:59

Книги тоже отмечали в прошедшем году свои юбилеи. И поскольку число года оканчивалось цифрой 9, их набрался целый ряд.

Не забудем и прижизненные издания, отмеченные мною отдельными записями:

-- Пушкин и Царское Село: Речь, произнесенная директором Императорской Николаевской гимназии И. Ф. Анненским 27 мая на Пушкинском празднике в Императорском Китайском театре, в Царском Селе. СПб.: Тип. Братьев Шумахер, 1899.
-- Вторая книга отражений. С.-Петербург, тип. М. Стасюлевича, 1909.

Конечно, это 100-летие повторного, но более массового и доступного на тот момент, выпуска трагедии "Фамира-кифарэд". Книга вышла одновременно в двух издательствах -- "Гиперборей" и З. И. Гржебина, в превосходном оформлении, с коллекционными нумерованными экземплярами.

Дальше пошли пять памятных изданий, выпущенных А. В. Фёдоровым с интервалом в 20 лет, или при его участии:

-- Стихотворения. Л.: "Советский писатель", 1939. (Б-ка поэта, Mалая серия, № 54).
-- Стихотворения и трагедии. Л.: "Советский писатель", 1959 (Б-ка поэта, Большая серия, 2-е издание).
-- Книги отражений. М.: "Наука", 1979 (Литературные памятники).
-- Созвучия: Стихи зарубежных поэтов в переводе Иннокентия Анненского и Федора Сологуба. М.: Прогресс, 1979. (Мастера стихотворного перевода; Вып. 23-24).
-- Лирика. Л.: "Художественная литература", 1979.

Последняя мне особенно дорогА, это первая моя книжка Анненского, собственно, и открывшая мне его.

Потом настали времена очень разных книг: и коллекционных миниатюр, и для "массового" читателя (аккуратно говоря):

-- Лирика. М.: 1989. (Библиотечка журнала "Полиграфия").
-- Лирика. Минск, "Харвест", 1999.
-- Печальная страна. СПб.: "Азбука-классика", 2009.

Отмечаю также книги об Анненском, исследовательские и учебные, и отдельно -- 10-летие выхода 2-го тома писем:

-- Кихней Л., Ткачева Н. Иннокентий Анненский: Вещество существования и образ переживания. М.: Диалог, МГУ, 1999.
-- Иннокентий Федорович Анненский. Материалы и исследования. 1855—1909. Материалы научно-литературных чтений. М.: Литературный институт им. А. М. Горького, 2009.
-- Налегач Н. В. Поэтика отражений: И. Анненский и русская поэзия ХХ века: Учебное пособие. Кемерово, 2009.
-- Письма: В 2-х т. Т. II. 1906-1909. Сост., предисловие, коммент. и указатели А. И. Червякова. СПб.: Издательский дом "Галина скрипсит"; Изд-во имени Н. И. Новикова, 2009.



Дата рождения А. В. Бородиной
08.01.20 | 09:29

Рад сообщить, что нашлась дата рождения Анны Владимировны Бородиной -- 12 июля 1858 года (по записи формулярного списка службы ее отца, надв. советника В.В. Долженкова, в архиве музея Тартуского университета). Спасибо Алисе Евгеньевне Грабовской-Бородиной за известие.

В связи с этим хочу добавить вот что. В дневнике М. А. Кузмина 1934 г. (издание 1998 г.) нашёл краткую фразу, записанную 21 июля: «Богданович дала мне читать письма Анненского к Бородиной. Очень царскосельские и Анненского». То есть спустя 6 лет после смерти А. В. Бородиной письма Анненского к ней оказались как-то у его племянницы Т. А. Богданович.

Известно, что Кузьмин в 1934 г. несколько раз жил и лечился в ЦС (тогда Детское Село), в Доме отдыха научных работников (Московское шоссе, 7). В этот раз -- со 2-го июля. Встречался со многими царскосёлами. Эта запись примечательна тем, что Т. А. Богданович названа только по фамилии, как хорошо знакомый человек и как человек, находившийся рядом. С другой стороны, трудно представить, чтобы она давала читать переписку Анненского человеку, с которым не была знакома или мало знакома. Надо бы уточнить, жила ли она тогда в ЦС. Кузмин и Богданович могли быть знакомы через издательство "Academia", с которым оба сотрудничали, особенно Кузмин. У Богданович там вышла книга "Любовь людей шестидесятых годов" (1929), о которой Кузмин, я думаю, знал. И у него в записях 10-11 июля в связи с этим обращает внимание абзац "Романы 70-х годов".



"Магдалина", часть 2
05.01.20 | 09:27

В собрании открыты следующие части поэмы "Магдалина" -- "Прелюдия к главе VI", "Ночные караваны", "Песнь IX".



Анненский и Корнель
04.01.20 | 09:24

Просматривая 2х томник Корнеля (1984, самое полное его собрание, кажется, и до сих пор), я не нашёл перевода его "Медеи". Вспомнил, что Анненский упоминал Корнеля в своём послесловии к еврипидовской "Медее" в своём переводе. Вот эти места.

"Пьер Корнель определенно подражал Сенеке, а Вольтер, в своем комментарии на эту пьесу, осуждает трагедию Еврипида за одно с ее римской переделкой и при этом, кажется, знает ее только по заглавию". (ТЕ 1906, с. 208-209). Это анненское зерно проросшего в будущем перла: "не читали, но осуждаем".

"Красота поэзии заключается, прежде всего, в свободном и широком проявлении поэтической индивидуальности, и узы натуралистической школы нисколько не менее стеснительны и условны, чем какие-нибудь наивные единства Пьера Корнеля". (с. 237).

Однако то, что в начале 20 в. представлялось уже наивным, этот "пафос Корнеля" ("Леконт де Лиль и его "Эриннии""), не отменяло почтительности, с которой Анненский цитирует слова, ставшие "классическими у Корнеля".

Вот и захотелось прочитать русский перевод "Медеи" Корнеля. Но не нашёл. Интересно, он вообще есть?




Новогоднее чудо
31.12.19 | 12:28

Как положено, перед Новым Годом произошло чудо. И хотя такое чудо случается с человеками постоянно, является обычным и известно всем нам, но от этого не перестаёт быть чудом.

А это чудо особенное. Потому что зовут его Иннокентий. Он внук внучки внука Александры Фёдоровны Крамер, старшей сестры ИФА. Наталья Дмитриевна Крамер, наша сообщница и бабушка чуда, появившегося 7 декабря в Киеве, сообщила также, что этот морячок не только в дальнем родстве с Анненскими, но и с С. Я. Маршаком. Так что её вывод совершенно справедлив: надо ждать стихов.





Последнее обновление года
30.12.19 | 12:26

В собрании открыта 1-я часть поэмы "Магдалина" -- "Пророк".
1) Почему-то вспоминаются в связи с этим впечатления ИФА о чтении "Пророков" Достоевским.
2) В этих стихах нет того Анненского, которого мы знаем. Кроме, разве что, многочисленных многоточий. Но это тоже Анненский, 20-летний, не уничтоженный почему-то впоследствии автором статьи "О современном лиризме".

Как известно, публикацию поэмы подготовил Владимир Евсеевич Гитин. Цифровая копия, против которой он не возражал, пусть будет в память о нём.



Обновление 20 декабря -- часть II
22.12.19 | 14:23

В собрании открыта примечательная во всех отношениях статья. Во-первых, ей 40 лет; её хорошо знают анненсковеды и давно на неё ссылаются. Во-вторых, у неё иностранный автор, а это редкость в собрании (хотя в глубине годов и души он всё равно наш). В-третьих, она написана по-русски и вошла в состав монографии, вышедшей в России. В-4-х... но надо уже назвать: Лена Силлард, "Античная Ленора в XX веке".

Конечно, название статьи отправляет нас опять же к Ф. Ф. Зелинскому и его статье "Античная Ленора" (1906), "блестящей", как назвал её ИФА в своей рецензии на 2-е издание книги "Из жизни идей". Центральное место в ней занимает миф о Лаодамии и Протесилае, который вслед утраченной трагедии Еврипида, представили нам в своих интерпретациях Ст.  Выспянский, Анненский, Сологуб и Брюсов. Их и рассматривает Л. Силлард, а также пьесу М. Бабича (признаюсь, это имя мне совершенно неизвестно).

Надо сказать, что исследование Л. Силлард сурово критикуется в статье Михаила Евзлина (Испания) "Пчёлы, мёд и трагедия: И. Анненский и Ф. Сологуб" (2015, открыта в собрании). В этом тщательном и колючем в своей аналитике труде досталось не только Силлард, но и Томасу Венцлова, и самому Зелинскому, которого Евзлин едко называет "сей ученый муж". Возможно, это слишком эмоциональное отношение к предшественникам освоения темы, но тем интереснее его читать, тем более, что Анненский у Евзлина -- на высоте.



"Алкеста" и "Ипполит": комментарии и примечания Ф. Ф. Зелинского
20.12.19 | 14:45

Я открываю комментарии и примечания Ф. Ф. Зелинского к анненским переводам трагедий Еврипида "Алкеста" и "Ипполит" в томах "Театра Еврипида" 1916 и 1917 гг. на соответствующих страницах собрания.

Они хранятся в издании столетней давности, но продолжают иметь свой вес, несмотря на возраст. Потому что их писал Фаддей Францевич  Зелинский. В "Предисловии редактора" к 1-му тому (1916) он обосновал комментарии и примечания к Еврипиду вообще, возразив Анненскому насчёт "читателя-неспециалиста", и с ним можно согласиться. Дальше он приводит три довода:

"Во­первых, полного комментированного издания Еврипида не существует, ни в нашей литературе, ни в заграничной. Во-вторых, желательно было привести это издание в гармонию с другими изданиями античной серии «Памятников мировой литературы», и в особенности с моим переводом Софокла. В­третьих, и мне как редактору приятно было иметь место в книге, в котором я мог бы беседовать с читателем от себя лично."

По первому доводу: комментированные издания у нас теперь есть, но они не отменили сведения и соображения такого знатока античности как Зелинский. А вот от других двух доводов ему лучше было воздержаться или сформулировать иначе, не личностно.

В комментариях к названным трагедиям сказано, что изменены как тексты переводов, так и сопроводительные статьи к ним, которые Зелинский называет вступительными "в виде послесловия", "вводными" (разрядкой). Так они и обозначены в оглавлениях к томам издания. Это странно, тем более, что сегодня мы знаем из переписки Анненского с В. К. Ернштедтом: И. Ф. придавал принципиальное значение слову "послесловие" для всех (за исключением, может быть, "Алкесты") трагедий. При этом в том же предисловии к 1-му тому Зелинский написал про статьи:

"я отнесся к ним очень бережно, лишь изредка устраняя в интересах целого неудачные с филологической точки зрения соображения. Иногда я, впрочем, в видах большей ясности и убедительности, иначе распределил абзацы и разрядки. От полемики я, чтобы не нарушать настроения, воздерживался принципиально..."

Эта "бережность" выглядит ещё более странно для учёного; именно таким образом и провоцируется (и была спровоцирована) полемика. Зачем же менять написанное другим, пусть даже и неверно; можно ведь сделать сноски со своими поправками. Это было понятно сразу по выходу первых томов издания, судя по рецензии Д. С. Усова. Однако Зелинский "добросовестно" (а на самом деле по требованию В. И. Анненского-Кривича) указал изменённые страницы статьи об "Алкесте" и строки переводов. К 1-му тому доступа у меня нет, поэтому остановлюсь на комментарии к "Ипполиту".

Сказано, что "статья перепечатывается здесь почти без изменений". За словом "почти" стоит следующее: убрана сноска Анненского об источнике текста для перевода, изменены приводимые в статье стихи в связи с редактурой перевода, кое-где убран греческий текст, добавлена разрядка 2-3 слов, и исключён комментарий Анненского к стиху 120 об Еврипиде -- "искателе новой веры" (стр. 334 в ТЕ 1906). И ещё: изменено название статьи, всего лишь в одной букве, но с изменением смысла. Может быть, это техническая ошибка, но она сохранилась в КО 1979 г.

За удалением сноски стоит важный смысл. Анненский написал, что пользовался источником текста в представлении А. Вейля. Думаю, что он привлекал и другие источники, наверно и У. фон Виламовица-Мёллендорфа, крупнейшего филолога и историка античности. Но Зелинский написал: "И. Ф. находился под влиянием превосходного, но местами слишком субъективного перевода и толкования Виламовица". Эту мысль он старался много раз подтвердить дальше в примечаниях -- и прямо, и косвенно, полемизируя с Виламовицем. Сноска Анненского в сопроводительной статье этой мысли мешала. Думаю, что никто из вовлечённых в изучение античности в то время не избежал влияния немецкого авторитета классической филологии, включая Зелинского. Но ведь и Анненский нередко не соглашался с Виламовицем, о чём наверняка знал Зелинский, поэтому вряд ли корректно писать о "нахождении под влиянием", тем более когда Анненского уже не было в живых. Некорректным я считаю и следующее положение Зелинского: "я счел долгом положить в основу перевода <...> законченное уже после смерти И. Ф. оксфордское издание Murray, ныне по всеобщему признанию лучшее издание текста Еврипида" ("Предисловие редактора" к 1-му тому); "ради него пришлось изменить перевод И. Ф" ("Предисловие редактора" ко 2-му тому).

Что касается самого перевода, то "высокое художественное значение этой трагедии" "заставило" редактора отнестись к нему "с особым вниманием" ("Предисловие редактора" ко 2-му тому). Зелинский связал свою усиленную редактуру и с тем, что перевод был посвящён ему. Непонятно, почему. Требующие замены, по его мнению, стихи как-то бросали тень на его имя? И совсем раздражительной является причина, по которой трагедия должна была предстать "перед читателем в наиболее обновленном виде", -- "эта трагедия уже имелась в нашей литературе в хорошем переводе Д. С. Мережковского" (там же). О переводческом противостоянии Анненского и Мережковского редактор не мог не знать. И демонстративно представляя себя дружественно по отношению к Анненскому, лучше было бы Зелинскому такого не писать.

Кладу рядом книги ТЕ 1906 и ТЕ 1917. Изменения заметны быстро. "Явления" заменены на "действия", "музыкальные антракты" на "стасимы". Сильно изменены / сокращены / добавлены ремарки, а совсем не "пощажены", как написал В. Н. Ярхо в комментарии к изданию 1999 г. ("Литературные памятники"), называя ремарки Анненского "фантастическими". От изменений Зелинского они не сделались реалистичнее. Вот, например, в начале 4-го явления у Анненского появляется хор женщин "приблизительно в возрасте Федры". У Зелинского -- "много старше Федры". В примечаниях это объяснено. Но в других случаях — нет, и возникает вопрос зачем, если у Еврипида ремарок не было вообще? Я не стал считать число замененных-изменённых стихов в "Ипполите", как сделал Зелинский в свою защиту. Я сравниваю несколько мест. При этом согласен с Зелинским в отношении добавления нумерации строк. Вот начальные десять у Анненского и у Зелинского:

Полна земля молвой о нас, и ярок
И в небесах Киприды дивной блеск,
И сколько есть людей под солнцем дальним
От Понта вод до Атлантийских вод,
Того, кто власть мою приемлет кротко,
Лелею я, но если предо мной
Гордиться кто задумает, тот гибнет.
Таков уж род бессмертных, — что дары
Из смертных рук сердцам отрадны нашим.
И правду слов я скоро здесь явлю.

Чьей славою земля, чьим блеском небо
Озарено — Киприда я. Везде
От Понта до Атлантовых пределов
Я надо всеми властвую, чей взор
Ласкает солнца свет, — того лелея,
Кто власть мою приемлет, и карая
Того, кто гордо борется со мной.
Ведь и бессмертных род неравнодушен
К дарам любви почтительной людей —
И этих слов явлю я правду скоро.

Стоило ли менять? Как говорится — на вкус, на цвет... Кстати, в издании 1969 г. 4-й географический стих заменён вариантом Зелинского — "От Понта до Атлантовых пределов". Чем он показался лучше В. Н. Ярхо, не знаю.

Для наполнения впечатления -- современный перевод этих стихов Вланесом (2017-18). У него получилось сократить одну строку:

И в племенах людей, и в глубине лазури
зовусь я славною, бессмертною Кипридой.
Понтийских жителей и тех, кто обитает
вблизи Атласских гор под светлым оком солнца,
дарю я милостью, ко мне почтенье видя,
но укрощаю тех, кто горделив со мною!
И небожителей охватывает радость,
когда относятся к ним люди с уваженьем.
Сейчас я покажу, насколько это верно.

Зелинский дальше сменил женский род места действия -- город Трезен вместо Трезены у Анненского. Возможно, это существенно. Дальше -- больше. Изменения делают перевод двойного авторства, в котором трудно выделить индивидуальность. В примечаниях Зелинский то и дело пишет "мой перевод" по отношению к строкам и фрагментам. Не проще ли было перевести от начала до конца самому со своим обоснованием и предоставить читателям и специалистам разбираться, что интересней и вернее?

Вот знаменитый монолог Федры. Он совершенно изменён Зелинским. Уже не говорю о благозвучности, но появляются "рок" и "грех", которых нет у Анненского (а есть ли они у Еврипида?):

Вы дочери Трезены, вы краса
Преддверия Пелоповой державы —
Уже давно в безмолвии ночей
Я думаю томилась: в жизни смертных
Откуда ж эта язва? Иль ума
Природа виновата в заблужденьях?..

Вы, матери Трезена, что в страны
Пелоповой преддверии живете, —
Давно уж в ночи долгие часы
О роке размышляла я, который
Влечет нас в грех и губит нашу жизнь
Природа-ль разума виновна в том,
Что мы грешим?

Помимо дочерей-матерей, с которыми связана упомянутая ремарка, расхождения весьма существенны. Но они ведь не исправляют, а меняют перевод совершенно.

Я обратил внимание на прим. к ст. 347: "Русский читатель тут с удовольствием припомнит разговор Татьяны с няней на ту же тему. Вспомнил о нем, по-видимому, и И. Ф.; ср. его перевод ст. 521". Я посмотрел эти места в ТЕ 1906 и в ТЕ 1917, сравнил.

Анненский:

Федра: Ты знаешь ли, что это значит -- "любить"?
Кормилица: Да, слаще нет, дитя, и нет больней...
Федра: Последнее -- вот мой удел, родная.

Зелинский:

Федра (с расстановкой, мечтательно): "Л ю б о в ь"... что это значит, няня? знаешь?
Кормилица: Она -- восторг; она же -- и страданье.
Федра (тихо): Нет... мне достался лишь второй удел.

По-моему, припомнил Пушкина прежде всего сам Ф. Ф. Он вставил слово "няня" и написал текст, подходящий юной девушке, но не матери двоих детей. Он добавил многоточие, разрядку и ремарки. Это специалист, упрекавший "покойного друга и сподвижника" в отдалении от Еврипида.

Стих 521 (Кормилицы) Зелинский сохранил, только добавлена запятая после _и_ (может быть, погрешность набора):

И полно... Все улажу я, дитя.

Конечно, редактор имел в виду строки Пушкина:

-- И полно, Таня! В эти лета
Мы не слыхали про любовь...

Но содержание в них (и до них, и после них) совсем другое, чем в рассматриваемом месте у Еврипида. Речевой же оборот "и полно" ("полно"), мне думается, был расхожим.

Этот взгляд на комментарии и примечания Зелинского — взгляд читателя-любителя, конечно. Тут есть где потрудиться специалисту. Например исследовать генезис комментирования от Анненского (в его сопроводительных статьях) до Вланеса, который удобно сопровождает сносками свой перевод. А что касается Зелинского, то он явно переборщил с "неудачными стихами покойного". Мне даже кажется, что он испытывал какую-то поэтическую ревность к Анненскому. Заявляя, что "как поэт он, без сомнения, на много голов выше меня", он лукавил, иначе зачем бы ему самому так много переводить стихами (всего Софокла, Овидия, в значительной мере Еврипида и т. д.). Ну и продолжал бы делать прозаические научные переводы, максимально близкие к оригиналу, начав с "Вакханок". Нет, он определённо считал себя не меньше поэтом, говоря о стихах Анненского: "перевод этот довольно-таки слаб", "Еврипид у него большею частью тлеет, а не горит, и только здесь и там вспыхивает", "я знаю, что это не Еврипид, что это какой-то слабый лепет, в котором едва слышен могучий голос греческого трагика, а иногда и прямое извращение его мысли", "пусть все воочию убедятся, как плохо писал И. Ф., а знатоки, сверх того, — как плохо он понимал Еврипида". Зелинский — очень большой учёный, но он человек, и, включившись в публичную полемику, в своих словах не смог скрыть ущемлённого самолюбия и скрытого самолюбования, хоть и признавался демонстративно в своей любви к "покойному другу и сподвижнику". "Читатель все хорошее, что найдет в переводе, поставит в счет И. Ф., а не мне" — кокетство какое-то, если почитать комментарии и примечания. Приведя в качестве "слабых" стихи со "смычком", Ф. Ф. написал, что посоветовал бы Анненскому от них отказаться. И дальше честный и важный вывод: "Но так как я знаю наверное, что он бы меня не послушался, то я и не счел себя вправе изменить его перевод". Конечно, не послушался, если бы был жив. Тому подтверждение — строки из "Третьего музыкального антракта" "Лаодамии" (написана в 1902 г., когда был опубликован и "Ипполит"), говорящие о неслучайности смычка:

Черен смычок твой, о Феб Аполлон,
Скрипка зачем золотая?

Вот и не надо было этого делать после его смерти. Перенести свои изменения в примечания. Или сделать отдельный, параллельный перевод.





© М.А. Выграненко, 2013-2022
ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS