Мир Иннокентия Анненскогоплюс


Рейтинг@Mail.ru


Открытое цифровое собрание
"Мир Иннокентия Анненского"


 

Анненская хроника



"Вакханки", 6
03.02.20 | 17:09

В. Н. Ярхо, комментируя трагедию "Вакханки" в издании 1999 г., написал: прозаический "перевод Зелинского, представляющий самостоятельный интерес и любопытный для сопоставления с переводом Анненского". Я оба "перечитал и потом снова перечитал" ("Гончаров и его Обломов"). Сопоставил. Указываю дальше страницы исходного перевода Анненского из книги 1894 г. и прозаического перевода Зелинского того же года в издании ТЕ 1999; цитаты из стихотворного варианта в издании 1969 г. -- без указания страниц. 

Прежде всего хочу сказать о месте: не сценического действия, а месте событий в трагедии. Это гора Киферон, её можно даже назвать "героем" трагедии. Сегодня такой горы нет, а есть, как говорит Википедия, горный хребет с высшей точкой — горой Пророка Ильи, 1409 м. Хребтом эту гряду сопок назвать трудно, но главная гора даже на 9 м выше нашего знаменитого Бештау. Так что вполне гора. Картинку же Википедия даёт невзрачную, а других я не нашёл. Еловые леса покрывают массив и поныне. И рек не меньше: "На северных склонах хребта находятся многочисленные истоки реки Ливадострас, а на юго-восточных — реки Сарандапотамос". Но названия были другие -- Исмен, Дирка. А вот нетающий снег в трагедии удивляет:

Вестник: "...там / Блестящий снег не тает в белых хлопьях" (Ан., 73).
Пастух: "Я прихожу с высот Киферона, которых никогда не покидает сверкающий покров белого снега..." (Зел., 633).

Может быть, тогда гора была выше? Или климат изменился? А ещё переводчики говорят о скалах: "в расщелинах глубоких Киферона" (Ан., 133), "у подошвы киферонских скал" (Зел., 636). В начальной ремарке Ф. Ф. отметил "строгие контуры Киферона" (Зел., 612). И на протяжении всей трагедии гора присутствует так или иначе: от желания Пенфея в своём безумии "Киферон / С вакханками взвалить себе на плечи" (Ан., 103) до мрачного оттенка от Ф. М. Достоевского:

Агава: О да, Киферон...
Хор: Да что ж Киферон?
Агава: Убил -- Киферон... (Ан., 125)

Вплоть до последних слов Агавы: "да удастся мне найти край, где бы ни Киферон проклятый меня не видел, ни я бы своими глазами не видела Киферона" (Зел., 666), в стихотворном варианте --

Да найду я тот край, где проклятый меня
Киферон не увидит, где очи мои
Киферона не узрят кровавых полян

У Анненского лаконично, отрывисто:

Ты ж ненавистный
Склон Киферона,
Век не видать тебя! (Ан.,155). 

И у Анненского, и у Зелинского много ремарок. И тот, и другой знали, что их нет у Еврипида. Оба вкладывали в них свои представления и своё воображение. В некрологической статье Зелинский упрекал Анненского в "вульгарных прозаизмах", но начиная с первой же развёрнутой ремарки мы видим у него "терем", "кремль", "перун", "витязь", вряд ли подходящие античному произведению. На это указал уже В. Н. Ярхо. А у Анненского в первой ремарке режет глаз слово "намалевана". И дальше немало лишнего. Например, в характеристике Хора (9) имеет место "флейтист (точнее, кларнетист)". Флейтиста вполне достаточно, потому что потом упоминаются только флейты, да и не дано нам знать таких подробностей.

У Зелинского ремарки двух типов: предшествующие тексту трагедии и сопутствующие ему, оформленные скобками. В последних особенно проявляется авторское воображение переводчика, эмоции и нюансы, которые он хочет задать читателю. Например, после 2-й антистрофы Парода: "После этой строфы движения вакханок становятся все оживленнее, достигая крайних пределов страстности в эподе..." Разницу в нюансах можно видеть и в переводимом тексте:

Парод, Строфа 3: "покрывая грудь пестрыми небридами, обвязывайте их клочьями белой шерсти и с шаловливыми тирсами в руках чествуйте бога!".

У Анненского в этом месте -- "надменный тирс".

Значение ремарок у Зелинского становится определяющим в финале трагедии, где переводчик в них воплощает свою реконструкцию (а также в словах, помещённых им в угловые скобки). Имеет место текст: "Плач Агавы". Хотя мы не знаем, был ли он и в какой форме. Конечно, перевод Зелинского наглядно демонстрирует разницу между прозой и поэзией, между научной точностью (относительной) и художественностью. Например, вот фраза о происхождении Диониса: "Зевс-Кронид принял его в родильную полость, уложив его в своем бедре". Или: "наши женщины, под предлогом мнимых вакхических таинств...". Это-то и осознал Анненский, перейдя к стихам. А потом и Зелинский в труде над Софоклом и затем -- Еврипидом.

У Анненского ремарки имеют особенное свойство, отмеченное сразу и Б. Н. Некрасовым, и П. В. Никитиным. Они образовательные. Анненский как бы рассказывает ученикам, что и как было, что значат слова и действия. И если в его время у них была конкретная гимназическая направленность (что отмечалось иногда снисходительно), то сегодня для читателя (меня, например) они приобретают ещё большую пользу в условиях, когда он, читатель, имеет преимущественно естественно-научную и технологическую школьную базу. Так слова Анненского -- "Работаю исключительно для будущего..." -- получают ещё больший смысл.

В переводе Зелинского обращаю внимание на постоянное слово "Корифейка". У Анненского -- "Хор" или "Корифей". Притом он уточняет, что хор "состоит из мужчин, в наряде вакханок". Это знал и Зелинский, поэтому его обозначение вряд ли удачно. В издании 1916 г. уже "Корифей", судя по изданию 1969 г. Это показывает ещё одну некорректность в его неоднократном суждении о "слабости перевода" Анненского. То же можно сказать и о слове "товарки" по отношению к вакханкам, несколько раз употреблённом Зелинским.

Ещё примеры сопоставления переводов.

1)

Пенфей (Зел., 617-618):
"они группами расположились вокруг полных кувшинов вина (здесь глаза Пенфея загораются странным блеском; его голос дрожит от внутреннего волнения, которое он хочет побороть, но не может), и тут — кто сюда, кто туда — украдкой уходят в укромные места, чтобы там отдаваться мужчинам; они прикидываются при этом, будто они — священнодействующие менады, на деле же они более служат Афродите, чем Вакху".

Пентей (Ан., 25):
Среди их роев полные вином
Стоят кратиры, а вакханки наши
Тайком, по одиночке, в чащу леса
Бегут с мужчиной ложе разделить.
По виду, точно бы мэнады на служенье,
Но Афродита им милей, чем Вакх.

В стихотворном варианте Зелинский здесь меняет одну строку -- "По виду — вдохновенные менады". Надобность замены непонятна.

2)

Тиресий (Зел., 618):
Если мудрый человек выбирает для своей речи достойный предмет, то красота ее не должна возбуждать неудовольствие. У тебя же язык вращается легко, точно у благоразумного, но в речах твоих разума нет; а такой человек — смелый и красноречивый, но лишенный ума, — бывает вредным гражданином.

Тиресий (Ан., 27-28):
Когда умен оратор, и предмет
Искусно выбран им, не диво речью
Ему пленить сердца. Но ты, Пентей,
На бойкость языка все возложил надежды:
Твоим речам не достает ума.
А вреден гражданин, коль смелый и речистый,
Он, власть имея, смыслом обделен.

Зел.:
Когда умен вития и предмет
Искусно выбран им — пусть речью плавной
Сердца пленяет. Ты ж, Пенфей, лишь словом
Легко владеешь, точно умный муж,
Ума ж не видно в лоске слов твоих.
А гражданин тот вреден, коль, речистый
И властью смелый, смысла он лишен.

В своём переводе Анненский вводит "Музыкальные антракты", давая в первом случае слово "стасим" в скобках, что говорит о продуманности решения. Ему он остаётся верен, особенно в собственных трагедиях. Обращает внимание в одной из ремарок ссылка на "ст. 870 (в подлиннике 810)" (81). То есть Анненский отдавал отчёт в том, что у него получается больше стихов, чем в подлиннике, что ему потом не раз ставили в вину.

А вот явный пример противоположного смысла, вложенного переводчиками в текст трагедии.

Дионис (быстро меняя тон, с насмешкой) (Зел., 639):  
Откуда же у тебя явилось такое страстное желание?

Пенфей (стараясь овладеть собой, со смущением):
Желание? Нет! мне будет больно видеть их отягченными вином. 

Дионис (Ан., 85):
Что ж посмотреть мэнад так загорелось?

Пентей (с затаенной страстью в голосе):
Позорно пьяными я видеть их хочу.

В "Исходе" количество сцен разнится. И смысл слов всё больше расходится. После торжествующей речи ещё безумной Агавы Кадм "сначала было крепившийся, заливается слезами" (Зел., 658). А у Анненского ремарка такая: "Во время этой речи Кадм молча смотрит на Агаву" (135).

Кадм (там же):
Что мне делать? Если вы поймете, что совершили, — это будет для вас страшным мучением; если же вы до конца жизни будете пребывать в этом положении, то вы в своем несчастье будете хоть воображать себя счастливыми.

Кадм (Ан., 137):
О горе, горе! Если только все,
Что сделали, поймете вы, ужасна
Скорбь ваша будет. Если ж навсегда
Пребудете в безумии: ни счастья,
Ни горя знать вам больше не дано.

Слез у Зелинского вообще много. Ещё до "Плача Агавы", во время объяснения Кадма ремарка (662):

"Агава медленным шагом отступает; теперь только ее горе представляется ей во всей своей огромности, ее ноги подкашиваются; она падает и начинает громко, судорожно рыдать."

Но иногда кажется, что переводчики согласовывали слова ("отпрыск"):

Кадм (Зел., 662): "видит и этот отпрыск твоего чрева, несчастная, погибшим лютою и бесславною смертью".

Кадм (Ан., 145):
Теперь приходится смотреть на отпрыск твой,
Убитый так злодейски, так позорно.

Поэтические изменения, сделанные Зелинским в переводе Анненского, -- дело кропотливого исследования. У нас есть мнение только одной стороны и оно удручает: "Еврипид у него большею частью тлеет, а не горит, и только здесь и там вспыхивает". Это, конечно, не так. И говорить такое неправильно человеку, который здесь же заверяет, что "как поэт он, без сомнения, на много голов выше меня".

Ну да ладно. Последнее сопоставление мне самому кажется фантастическим. В "Третьем музыкальном антракте" (стасиме) есть строки:

Веры не надо нам
Лучше отцовской.

Сразу вспоминается песня "Иного не надо нам" почтенной музыкальной группы "Калинов мост". Читал ли Дмитрий Ревякин "Вакханок"? Скорее -- слова парят в эфире.



"Вакханки", 5
30.01.20 | 14:39

"Вакханки" сплели имена Зелинского и Анненского в тугой узел -- это факт нашей культуры. А как было бы легче и правильней, если бы их переводы жили параллельными линиями. Но в 1914-16 гг. Фаддей Францевич сделал то, что сделал, и этот вариант перевода надо бы авторизовывать обоими именами (см. количество изменённых стихов). Не понимаю, как и зачем такое пришло Зелинскому в голову; его обоснования в "Предисловиях редактора" к 1 и 2 томам "Театра Еврипида" кажутся мне надуманными. Ну подготовь перевод Анненского каков он есть, если ты решил почтить "друга", со всем его сопровождением, со своей критикой текста, а в её подтверждение предложи свой, со своей статьёй. Тем более, что прозаический вариант уже давно был, появился даже раньше анненского как результат специального внимания к трагедии Еврипида и опубликован приложением к VII тому "Филологического обозрения" (1894).

А в предыдущем томе журнала Зелинский поместил статью "Апология Диониса в «Вакханках» Еврипида". Это было первое его печатное обращение к Еврипиду, но не случайное: Зелинский читал в университете курс для желающих по «Вакханкам». И как отметил О. А. Лукьянченко в книге трудов Зелинского "Еврипид и его трагедийное творчество" (2017) -- "К курсу этому профессор возвращался неоднократно на протяжении всей своей преподавательской деятельности". В статье дана "попытка восстановления" исходного текста речи Тиресия в трагедии. Но ею Зелинский не ограничился и предложил полный перевод с авторскими "перестановками" (В. Н. Ярхо) и ремарками в финале. Анненский домысливанием не занимался, его волновала "точная передача художественного впечатления", отчего он и перешёл к стиховой форме перевода. Зелинский же свои идеи и мысли сохранял в течение 20-ти лет и реализовал их в правке перевода "друга". Замыслу, конечно, мешали сопроводительные статьи ИФА, и они были заменены собственным предисловием "Дионис в религии и поэзии". Обосновано это было так ("Предисловие редактора"):

"Что касается «Вакханок», то обильные статьи, которыми переводчик снабдил свое издание 1894 г., по своему характеру для полного издания непригодны — не говоря уже о том, что они, как появившиеся раньше классической книги Роде «Psyche», должны считаться устаревшими. Пришлось мне поэтому и эту статью написать самому".

На мой взгляд, слово "обильные" носит некоторый отрицательный оттенок. Без эпитета можно было обойтись. Анненский оснастил свою книгу таким аппаратом, какой ему был нужен. Точно так же, как Зелинский в 1892 г. -- свою ("Царь Эдип. С введением, примечаниями, 29 рисунками и ключом к лирическим размерам"). Но это мелочь. А вот совершенно непонятно, какой такой у статей Анненского характер, что они непригодны именно для полного издания. Сам Анненский их готовил в 3-й том своего "Театра Еврипида", что зафиксировано в описи В. Кривича для издательства Сабашниковых в 1914 г. (Гитин 2007). Далее -- "не говоря уже о том" (хотя Зелинский как раз и _говорит_), что статьи устарели. Это поразительно для учёного такого уровня. Датировка книги Э. Роде -- 1890-1894 гг. В России она могла появиться позже, но это было несущественно для таких людей, как Анненский и Зелинский, читавших по-немецки и следивших за научными новинками. Книга никак не могла стать "классической" во время появления. И думаю, что Анненский с ней был знаком*. Но пусть книга Роде к середине 1910-х уже стала классической (она, действительно, очень значима). Отчего же статьи Анненского в связи с этим, все вместе и целиком, "должны считаться устаревшими"? И вот из сказанного ("поэтому") получается, что ему "пришлось" написать свою статью... Статья, кстати, интересная, с далеко идущими (от трагедии "Вакханки") размышлениями Зелинского.

* Об "известной книге" Э. Роде Анненский пишет в служебной рецензии 1899 г.: Рец. на кн.: Очерки из истории поэзии. (Пособие для изучения теории поэтических произведений). П. Житецкого. Киев. 1898. // УКР I. С. 13. Речь, правда, в ней идёт о другой и более ранней книге Э. Роде, но можно процитировать прим. 36 к этой рецензии А. И. Червякова (с. 22): "В литературе проводились параллели между трактовкой древнегреческого мировосприятия (в частности идеи рока, идеи оправдания добра) в сочинениях Роде (речь идет также и о книге "Psyche") и Анненского (см. Грифцов В. [Рец.] // Понедельник. М. 1918. № 16. 17 (4) июля. С. 4. Рец. на кн.: Зелинский Ф. Ф. Древне-греческая религия. Пг., 1918). Так что маловероятно, что Анненский не знал книгу "Psyche". Более того, я подозреваю, что о его знании было известно Зелинскому, как раз-таки живо воспринявшему "идею рока", как об этом написал В. Н. Ярхо в послесловии к изданию Софокла 1990 г.

Дальше в том же "Предисловии редактора" (1916) говорится, почему трагедия "предстанет перед читателем в наиболее обновленном виде". 1) Потому что она, по мнению Зелинского, попадает в "наименее законченную" категорию из четырёх, им обозначенных. 2) Потому что сам автор "выразил намерение подвергнуть свой перевод коренной переработке", "первый опыт", но "не успел осуществить". При этом редактор не иначе как "счел своим долгом осуществить его за него". Всё это очень странно. Почему же перевод не доделан, когда сам автор подготовил и выпустил его отдельным изданием с наибольшим из всех своих еврипидовских переводов объяснительным оснащением? Желание же Анненского переработать перевод через 10 лет после его выпуска, хотя бы для 3-го тома своего "Театра Еврипида", с учётом обоснованной критики (почему бы Анненскому её не признавать?), -- вполне естественно. Ведь написал же Зелинский в своей некрологической статье: "И. Ф., вообще творивший быстро, предполагал еще раз просмотреть свои переводы, особенно старые, сличить их с подлинником; выровнять их с точки зрения стиля". И: "Особенно в этом нуждаются "Вакханки"".

Но в 1916 г. Зелинский говорит о "суровой критике академика П. В. Никитина", но не говорит о положительных моментах ("Г. Анненскому удалось счастливо преодолеть немало тех трудностей, с которыми соединено переложение на новый язык какой бы то ни было греческой трагедии, а особенно этой Еврипидовской"). Конкурсный отзыв напечатан только в 2004 г., и только тогда стало возможным сказать о нём как о "сдержанно благожелательном" (А. И. Червяков). Но в 1916 г. он лежал глубоко в архиве, а Анненского уже не было в живых...

Во 2-м "Предисловии редактора" (1917) Зелинский дал волю эмоциям, что явилось следствием известной полемики, и что сильно подорвало его обоснование своей правки перевода. Но сначала вернусь к его статье "Дионис в религии и поэзии", сопровождающей "Вакханок".

В ней он опять же обращается к "классической книге" Э. Роде, выписывает из неё цитату. Но здесь это уместно; своя статья, свои привязанности. Про "дионисический оргиазм", его историю, суть и творческое представление в трагедиях, в том числе в "моём Софокле", пропускаю и перехожу к "нашему Еврипиду" -- 5-ой части статьи, особенно её завершения. Зелинский пишет об утраченных местах:

"Следует плач Кадма, следовал плач Агавы, пропавший с теми листами основной рукописи, которые содержали также ближайшие частицы драмы — ответ хора на плач Агавы (быть может, в форме нового стасима) и появление Диониса — этот раз уже как бога, высоко над юдолью людей. Он возвещал то, что решено свыше..."

Об этом же пишет Анненский в своей ремарке, где продолжает так:

"Начало его <Диониса> речи, где он, объяснив вину Пентея и его наказание, определял сперва общую кару, потом особую Агаве с сестрами, потеряно вместе с плачем Агавы".

В переводе Анненского Агава прощается с родиной перед изгнанием. Слова Кадма "Туда теперь пойди, где Аристеев..." обрываются, и следует ремарка:

"Дальнейшие строки потеряны. Кадм посылает дочь на Киферон на то место, где погиб сын Аристея — Актеон, и где только что она сама убила Пентея; ей надо оттуда привести сестер, своих будущих спутниц в изгнании".

Наконец, Анненский переводит последние слова Агавы:

К сестрам меня ведите!
Их я возьму с собой
Горечь делить изгнанья...
Ты ж, ненавистный
Склон Киферона,
Век не видать тебя!
Пусть для других мэнад
Тирсы красуются!

И Зелинский — их же:

Да найду я тот край, где проклятый меня
Киферон не увидит, где очи мои
Киферона не узрят кровавых полян,
Где не ведают тирсов, не знают небрид —
Пусть другим они служат вакханкам!

Почувствуем, как говорится, разницу. Помятуя, что на вкус, на цвет... Но сейчас существеннее другое. Дальше в статье Зелинский пишет:

"Это — последние слова нашей трагедии; каковы были ее последние действия, мы можем только догадываться. Как я себе их представляю — отчасти по исходу Кассандры в «Агамемноне» Эсхила, — это читатель прочтет на последней странице перевода". 

И приводит свою "догадку" о гибели Агавы в виде ремарок из трагедии, сопровождая развёрнутой сноской. В её начале он пытается оправдать наличие ремарок вообще (этот долговременно-постоянный упрёк анненским переводам), а затем пишет: 

"Допущенный мною исход, разумеется, не может быть строго доказан; но в его пользу говорят следующие соображения:" и т. д.

Вот так, за счёт перевода Анненского, Зелинский реализовал свои идеи, свои соображения и свои реконструкции, как они выразились ещё в его прозаическом переводе 1894 г. Оттуда переписаны эти заключительные ремарки в томе 1916 г. К сожалению, не имею возможности посмотреть эту книгу (и статью в ней заодно), чтобы сравнить другие места. В изданиях же 1969 г. и 1980 г., перепечатавших стихотворную редакцию Зелинского, все ремарки изъяты и заменены отдельными служебными словами. 

И "пришлось по объясненным в предисловии причинам внести особенно много поправок" в стихотворный текст трагедии "Вакханки". То есть — _по моему хотению_ написав треть перевода заново. Заодно и — "сценические ремарки почти все мои", хотя они заведомо не приближают к точности ни Анненского, ни Зелинского. И всё это в старании "как и всегда, щадить репутацию покойного". Тут я уже перешёл к "Предисловию редактора" (1917), следующее место которого показывает, как и почему переделывался перевод:

"Сидишь над переводом, сверяешь — видишь: нет, не то. Стараешься махнуть рукой: пусть, не я же переводил! Нельзя; совесть ноет все сильнее и сильнее. Русский читатель привык доверять мне; если я как редактор удостоверю, что это Еврипид, — ну, значит, это и есть Еврипид. А между тем я знаю, что это не Еврипид, что это какой-то слабый лепет, в котором едва слышен могучий голос греческого трагика, а иногда и прямое извращение его мысли. Совесть побеждает; начинаешь сначала легкими поправками восстановлять соответствие с Еврипидом. Бьешься, бьешься — ничего не выходит. Наконец, приходишь к убеждению, что необходимо вычеркнуть десяток стихов и перевести все место заново".

Это лучше вообще не комментировать. Да уж, "все хорошее, что было у И. Ф., я сохранил"...

Этот совместный вариант перевода стал базой на долгие годы для еврипидовских изданий. А способ его получения -- примером для подготовки тома Софокла в переводах Зелинского в "Литературных памятниках" (1990). Составители-редакторы -- М. Л. Гаспаров и В. Н. Ярхо. Книга содержит замечательную статью последнего "Ф. Ф. Зелинский -- переводчик Софокла", дающую много для понимания Зелинского как переводчика, в том числе как переводчика Еврипида. Переводы в этой книге обновлены по методу Зелинского и по его же желанию в конце "Предисловия редактора" 1916 г. Правда, на 8%, а не на треть. А вот для 2-х томника Еврипида 1999 г. те же почтенные составители решили представить переводы Анненского в исходном виде. По словам Зелинского, сказанным в сердцах: "пусть все воочию убедятся, как плохо писал И. Ф., а знатоки, сверх того, — как плохо он понимал Еврипида". Но полностью преодолеть желание редактировать не получилось.

В. Н. Ярхо в комментарии к "Вакханкам" в переводе Анненского, написал (1999, т. 1, с. 689):

"В этих местах <ремарках> мы делали унифицирующие сокращения, а ремарки комментирующего характера (к песням хора) переносили в нижеследующие примечания".

По-моему, зря. О сокращениях ещё скажу, а перенос портит целостность текста и его неудобно читать, зная, что надо всё время заглядывать в примечания. Дальше подтверждение сказанному выше:

"Зелинский сделал существенные перестановки в соответствии со своей собственной реконструкцией греческого текста. Эту реконструкцию он мотивировал еще в 1894-1895 гг., сопроводив ее своим собственным прозаическим переводом «Вакханок» по реконструированному тексту («Филологическое обозрение», т. 6-7)".

"...перевод Анненского, при всем несовершенстве его первого опыта, даем в его настоящем виде, освобожденном от редактуры Зелинского".

Фрагменты этой стихотворной редактуры помещены в примечаниях в сопровождении констатаций: "восстанавливает по догадке", "дополняет ее по смыслу". И когда Ярхо пишет, что "исследователи текста Еврипида давно сошлись во мнении", говоря о некачественных источниках и потерях в них, почему бы не указать на самого Анненского, разъяснившего это в конце трагедии (с. 147). К сожалению, штамп о "несовершенстве" установлен опять, а вот "настоящего вида" читатель так и не увидел. Только в 2012/15 году выпущено факсимильное воспроизведение книги 1894 г., качество которого оставляет желать лучшего.



Трагедия "Вакханки", 1-4
21.01.20 | 14:42

"А всей-то и победы -- только слёзы..."

В этой древней истории мне отвратительно всё, потому что это иллюстрация крайностей и беспределов. Они губительны для тех, кто в них впадает. (И для окружающих. Впрочем, для них, может быть, и поучительны.) Здесь и кичливый бог, насаждающий поклонение себе с жестоким наказанием ослушников, несущий принуждение к вере всеми средствами, под лицемерным прикрытием дарения мирных и радостных утех, и наказательный раж власть имущего типа "всех в тюрьму", и неумеренность в следовании культу, прикрывающая пороки, и запредельная жестокость обезумевшей толпы, и сама потеря рассудка, как вынужденная, так и добровольная. В общем, тот ещё ужас, неизбежно становящийся трагедией. Но против величия Еврипида, который, может быть, так и задумал показать всё это, не попрёшь. И против замечательной попытки Анненского представить это величие русскому восприятию.

Я открываю в собрании трагедию "Вакханки" с соответствующей страницей. Как известно, трагедия выпущена Анненским отдельной книгой. Её цифровую копию я нашёл в РГБ в свободном доступе с "весом" 130 MB, что побудило меня: 1) разрезать копию на части по статьям; 2) оптимизировать их "вес"; 3) убрать пустые страницы. В результате размеры частей вместе "весят" в 10 раз меньше без видимой потери качества pdf. Надеюсь, библиотека простит мне эти вольности, если узнает о них. В любом случае я благодарен ей за копию книги и не забыл сослаться на исходник. Можно было бы почистить читательские пометки, но я подумал, что так тексты выглядят живее. Эту книгу я считаю выдающимся изданием, примечательным во всех отношениях.

= = = = =
Итак, о книге "Вакханки. Трагедия Эврипида" 1894 г. Она -- большая редкость сегодня, как пишет книжник lukas van leyden в своём "живом журнале", см. стр. в собрании. Действительно, её не найти на Интернет-аукционах и букинистических сайтах. Поэтому я взял изображения обложки и титульного листа у этого почтенного человека (с его согласия). Он же считает, что "книга «Вакханки» издана исключительно хорошо – в первую очередь, конечно, благодаря тому, что напечатана она в прекрасной академической типографии". Я бы добавил -- и очень скромно, даже аскетично. Нет не только иллюстраций, но совершенно отсутствует оформление. Только заглавие выделено красным цветом, что, кстати, напоминает "Тихие песни", выпущенные Анненским 10 лет спустя. Это можно объяснить тем, что книжка издана на собственные средства автора, как указал В. Е. Гитин ("«Театр Еврипида» Иннокентия Федоровича Анненского. История публикаций"). Скорее всего, так и было, но хочется найти подтверждение этому. Впрочем, как и сообщению там же, что работу над переводом трагедии Анненский начал "где-то в 1892 году".

Это была первая отдельная книга Анненского и первый его перевод из Еврипида. Думаю, что он достаточно её ценил и дарил на протяжении десятилетия (последняя известная дарственная надпись относится к 1905 году, экземпляр lukas van leyden'а). И нам есть за что её ценить. Это редкостный образец подачи своего переводческого труда, с сопровождением исходного текста для знатоков, с сопроводительными "экскурсами", двумя ДО, и одним ПОСЛЕ (что тоже было продумано), плюс предисловие. Примечательно и посвящение, носящее характер частного послания -- от "любящего мужа" жене, названной домашним именем.
Предисловие отмечено Анненским 10 сентября. Первый отзыв появился в декабрьском выпуске журнала "Северный вестник". Значит, в этом временном промежутке книга и увидела свет. Это надо представлять в связи вот с чем. Тем же годом отмечен выход прозаического перевода "Вакханок", выполненного Ф. Ф. Зелинским, в VII-м томе журнала "Филологическое обозрение". Это второй том журнала, выпущенный в 1894 году. То есть перевод Зелинского появился в печати также во второй половине года, но, думается, несколько раньше выхода "Вакханок" в переводе Анненского. И конечно, Анненский узнал об этом тогда же, поскольку уже 2 года как сам публиковался в "Филологическом обозрении", органе Общества классической филологии и педагогики, в которое вступил ещё в Киеве. Членом общества был и Ф. Ф. Зелинский, но неизвестно, познакомились ли они в том же году очно, бывая на заседаниях Общества. Думаю, что в следующем это произошло, и они могли в непосредственном общении обсудить свои переводы. Мы об этом не знаем, свидетельств нет. Но сопоставление этих переводов всё-таки произошло. Об этом -- в следующей записи о "Вакханках". 

= = = = =

Остановлюсь на декабрьском выпуске "Северного вестника" за 1894 год, где появился первый отклик на перевод "Вакханок" Анненского. Я нашёл цифровую копию в Интернете и вырезал нужную страницу для собрания. Отклик не подписан; А. И. Червяков предположил, что автор -- владелица журнала Л. Я. Гуревич. Вот что я в нём для себя отмечаю.

Перевод "читается без всякого напряжения". Именно таким было моё первое впечатление при прочтении "Вакханок" в представлении Анненского. Автор очерка отметил "педантическую аккуратность, которая позволила ему <т. е. переводчику>, без всяких опасений, напечатать рядом оба текста -- греческий и русский". Я добавлю: это действительно была смелость, открытость для критики, которую Анненский наверняка предполагал для своего труда. Как мы знаем, она не заставила себя ждать. Также отмечено, что книга издана "с удивительным изяществом" -- характеристика, возродившаяся в мнении современного книжника, о котором я говорил раньше. А вот это место -- "перевод г. Анненского должен быть признан одним из лучших и потому заслуживающим наиболее широкого распространения" -- подтверждённое, кстати, и другими повременными рецензентами, сегодня приходится вскрывать из-под многолетней толщи вердикта о его "слабости", установленного Ф. Ф. Зелинским. Но об это потом.

Автор очерка обратил внимание в подзаголовке книги на слово "психическом" (которое, конечно, останавливает взгляд и сейчас) и предположил, что следует понимать -- "психологическом". Думаю, что так оно и есть; это досадная ошибка, подтверждаемая Анненским в "Предисловии": "Третий экскурс, назначенный для прочтения после самой трагедии, представляет опыт психологического комментария". Но теперь уже "не вырубишь топором", да и никто из комментаторов Анненскому на это не пенял.

Примечательны суждения автора очерка о сопроводительных статьях: "Г. Анненский умеет обсуживать вопросы искусства и в оценке эстетических явлений иногда поднимается над обычными, ординарными суждениями профессиональных комментаторов". Это написано задолго до выхода "Книг отражений" и особенного внимания позднего Анненского к "эстетическому критерию". Вообще эстетика Анненского ещё ждёт своего комплексного научного наблюдения, несмотря на ряд опубликованных трудов в этом направлении. Особенный смысл, спустя многие десятилетия, проявляется и в завершающей фразе очерка: "Жаль, что автор очень редко выступает в печати: он мог бы трудиться на поприще литературы с солидным успехом".

Задержусь ещё на этом номере журнала "Северный вестник". Я обратил внимание  на стихотворение Д. С. Мережковского "Песня вакханок", с. 42. Оно подписано тем же годом, а современные издания уточняют дату -- 3 июля. Дмитрий Сергеевич сочинил эти стихи до появления новых переводов Зелинского и Анненского (или перевод Зелинского всё-таки прочёл? тут хорошо бы уточнить время выхода 7-го тома "Филологического обозрения"). Но он, конечно, был знаком с мифологией, поскольку сам переводил древних, в том числе еврипидовского "Ипполита". И читая это стихотворение после прочтения анненского перевода "Вакханок", я неизбежно вспомнил суровую критику ИФА в его рецензии на перевод "Ипполита" Мережковским годичной давности в том же "Филологическом обозрении". Но вот это стихотворение, как оно опубликовано в журнале (я только убрал посвящение):

Песня Вакханок

Певцы любви, певцы печали, 
Довольно каждую весну 
Вы с томной негой завывали, 
Как псы на бледную луну!..
Эван-Эвоэ! К нам, о Младость, 
Унынье — величайший грех: 
Один есть подвиг в жизни — радость, 
Одна есть правда в жизни — смех.
Да будет каждый день украшен
Весельем, песней и борьбой!...
Как львиный рев, — могуч и страшен
Смех Дионисия святой.
Подобно теплой, вешней буре, 
Мы, беспощадные, летим...
Наш вечный смех — как блеск лазури...
Мы смехом землю победим!
Смирим надменных и премудрых!
Скорее — к нам, — и взяв одну 
Из наших дев змеинокудрых, 
Покинь и скуку, и жену!
Ханжам ревнивым вы не верьте 
И не стыдитесь наготы,
Не бойтесь ни любви, ни смерти, 
Не бойтесь нашей красоты!
Эван-Эвоэ! К нам, о Младость!
Унынье — величайший грех: 
Один есть подвиг в жизни — радость, 
Одна есть правда в жизни — смех!
Подобны смеху наши стоны...
Гряди, всесильный Вакх, дерзай, 
И все преграды, все законы,
С невинным смехом, нарушай!
Мы нектар жизни выпиваем 
До дна, как боги в небесах, 
И смехом смерть мы побеждаем,
С безумьем Вакховым в сердцах!.. 

В этой "песне" не чувствуется трагедийности, "радость" и "смех" без малейшего надрыва, без надвигающегося ужаса. Так и задумано Мережковским? Или -- "от непонимания текста и небрежного к нему отношения" (рец. Анненского, с. 185)? Мне кажется, прочитав и вникнув в трагедию Еврипида, трудно уже написать такие благостные строки. "Да будет каждый день украшен" -- борьбой с чем и кем? с мужчинами, с невинными животными, с их разрыванием на части? Хотя вот: смех Диониса "страшен", "мы -- беспощадные" и "землю победим", "все законы нарушай", "с безумьем Вакховым в сердцах". А, может, это стихотворение Мережковского является вольным переложением 3-го стасима в "Вакханках", у Анненского -- "Третьего музыкального антракта"? Кстати, не только Анненский "грешил" многоточием. Они в современной публикации этого стихотворения заменены точками, как и большинство восклицательных знаков. Невинное своеволие редакторов. И необъяснимое. Ну да ладно. Это к теме "Анненский и Мережковский", которая давно перезрела для открытия в собрании, но пока -- никак, к моему стыду.

Важнее другой вопрос: поставил ли Анненский перед собой уже ко времени опубликования перевода "Вакханок" задачу создать всего стихотворного "русского Еврипида"? В. Е. Гитин в своей основополагающей статье написал: "Замысел Анненского перевести Еврипида восходит еще к периоду преподавания и неудачного директорствования в киевской гимназии Павла Галагана (1891—1893), а может быть, и к первому, петербургскому, еще до киевского" ("«Театр Еврипида» Иннокентия Федоровича Анненского. История публикаций", с. 362). Он опирался на воспоминания В. Кривича, но тут же существенно скорректировал: "Речь идет, скорее всего, даже не о замысле, а о начале работы над переводами" (с. 363). Вторая фраза мне представляется намного ближе к истине. Я сильно сомневаюсь, что глобальная задача осозналась Анненским ко времени публикации "Вакханок". Достаточно обратиться к тому, что он сказал в той же рецензии на перевод Мережковского, за год до того (попутно замечу, что в том же томе "Филологического обозрения" есть статья Ф. Ф. Зелинского, т. е. заочно два "друга" уже были знакомы): "...сам по себе он <перевод "Ипполита" Еврипида> -- явление не особенно интересное и важное, тем более, что мы имеем уже хороший русский перевод той же пьесы Еврипида" (с. 183). Чей перевод имел в виду Анненский -- не ясно, но это сейчас не важно. Так не написал бы человек, тоже собирающийся переводить "Ипполита" и, тем более, всего Еврипида. Далее Анненский указал на большой риск и трудность перевода Еврипида стихами. Ещё далее -- даже о "некоторой ненормальности вообще стихотворных и вольных, так называемых литературных, переводов с древних языков". И в конце рецензии -- отстранённая констатация: "Так как поэты -- это редкая улыбка природы, а переводы очередное дело культуры, то мне кажется, что полезнее переводы _аналитические_, непременно прозаические и, по возможности, точно передающие maximum оттенков мысли, чувства и языка поэта". Это убеждение сохранялось и в процессе перевода "Вакханок", о чём сказано Анненским в "Предисловии": "При переводе я более всего заботился о точности; разумею не только грубую точность -- словесную и стилистическую, но и точную передачу художественного впечатления. Для этого понадобились стихи, и я заменил мой первоначальный прозаический перевод новым, который здесь печатается". Вот так. Значит, Зелинский и Анненский переводили "Вакханок" прозой практически одновременно. Но Анненский отважился пойти дальше.

= = = = =

Значит, думаю так, что ко времени выхода "Вакханок" задача сделать стихотворный перевод всего Еврипида у Анненского не созрела. А когда тогда? Или: тогда -- когда? Это доподлинно неизвестно. Может быть, после успешной и значимой гимназической постановки "Реса" в начале 1896 года. Или даже уже в Царском Селе. Задача зафиксирована Анненским только в письме А. В. Бородиной от 29 нояб. 1899 г. Но вернусь к "Вакханкам".

Еврипид ещё напечатан через "Э". И писался так ещё не менее года (письмо С. Н. Сыромятникову от 7 февр. 1895 г.). Только в конце 1896 года в письме В. К. Ернштедту Анненский написал через "Е". Это, конечно, ничего не значит, просто попало в глаза. А вот написание во всём тексте трагедии имени "Пентей", а не "Пенфей" -- это вопрос. Ведь при этом злополучная гора написана Киферон. Анненский придавал значение буквам в именах древних греков (см., например, письмо В. К. Ернштедту от 30 сент. 1901). Кстати, в переводе Зелинского в "Филологическом обозрении" (VII том) и в его статье (VI том) Еврипид через Е и ПЕНФЕЙ. 

Что же было после выхода в печати "Вакханок"? 5 января 1895 г. Анненский подал Прошение с представлением своей книги на конкурс для соискания Пушкинской премии. Появлялись отклики в печати. Я нашёл и разместил в собрании, наверное, самый существенный из них -- рецензию в VIII-м томе "Филологического обозрения" (первом из двух вышедших в 1895 году, значит, в первой его половине). Её автор -- 22-летний выпускник Императорского историко-филологического института (золотая медаль) по разряду древних языков Борис Николаевич Некрасов (1873--1943 или 1945). Он положительно оценил перевод Анненского, как "бесспорно принадлежащий к числу наилучших переводов, какие только имеются на русском языке".

Молодой рецензент не обошёл вниманием сопроводительные статьи, особенно первую и третью, высказав замечания в отношении некоторых "обобщений" Анненского. Да, Б. Н. Некрасов получил хорошую выучку, но у него не было того поэтического воображения, с каким Анненский не только знал, но и представлял себе Еврипида. Сегодня мы воспринимаем как данность, что в Еврипиде Анненского самого Анненского было несколько больше, чем требовала чистая наука. Но потому и считается давно сложившимся понятие "русский Еврипид Анненского".

В 3-ей сноске я увидел, что автор рецензии уловил существенный момент, который, впрочем, лежит на поверхности: "назначение книги г. Анненского для популярного чтения, явствующее из характера изложения её". Об этой педагогичности?.. нет, не так -- образовательности... тоже не годится -- просветительном характере книги ещё надо будет сказать.

В отношении самого перевода Б. Н. Некрасов констатировал: "...в общем перевод близок к оригиналу, соответствует ему по своему тону и сделан прекрасным русским языком". Конечно, высказаны другие мнения, выявлены неточности. Образец для рецензента -- прозаический перевод Ф. Ф. Зелинского, с которым неоднократно сравнивается перевод Анненского. Б. Н. Некрасов ещё совсем недавно наверняка слушал лекции видного профессора университета, поэтому приоритет авторитета понятен. Но это не мешает рецензенту подытожить тем, что "успех книги г. Анненского среди любителей чтения древних классиков обеспечен". Что ж, это было бы справедливо. Но через 20 лет тот же авторитет сведёт и без того условный успех к нулю.

А к концу того 1895 года над "успехом" "Вакханок" потрудился рецензент 11-го присуждения Пушкинской премии, тоже выпускник историко-филологического института, Пётр Васильевич Никитин. Это был к тому времени виднейший филолог-классик, академик, ректор СПб университета, и его слово было очень весомым. Отзыв опубликован в 2004 г. в монографии о нём, и я открыл его к странице трагедии. Жаль, что концентрация на "погрешностях", как отметил А. И. Червяков в "Письмах" (I, с. 157-159), не позволила выявить и обсудить достоинства перевода. Соответственно, награды Анненский не получил, а П. В. Никитин заслужил золотую медаль. Был ли Анненский "крайне раздражён", как об этом написал 20 лет спустя Ф. Ф. Зелинский, мы не знаем (А. И. Червяков). Примечательно, что в следующий конкурс через два года позицию Никитина занял уже Анненский: он также получил золотую медаль за свой отрицательный отзыв. Раздражение если и было у Анненского, то недолгим. В письме В. К. Ернштедту от 9 янв. 1901 г. он на приглашение участвовать в сборнике в честь П. В. Никитина ответил "непременным" согласием (хотя этого и не произошло).

А я, к стыду своему, пропустил в начале прошлого года 170-летие почтенного академика Петра Васильевича Никитина. И ещё печаль. Никитин похоронен на Смоленском кладбище, но могила его затерялась. Это общее состояние "профессорского" сегмента старинного некрополя. Многие надгробия очень известных в своё время учёных и преподавателей разорены, разграблены, потеряны... Нынешним Академии, Университету и др. причастным учреждениям не до этого.



Прошлогодние юбилеи
14.01.20 | 12:59

Книги тоже отмечали в прошедшем году свои юбилеи. И поскольку число года оканчивалось цифрой 9, их набрался целый ряд.

Не забудем и прижизненные издания, отмеченные мною отдельными записями:

-- Пушкин и Царское Село: Речь, произнесенная директором Императорской Николаевской гимназии И. Ф. Анненским 27 мая на Пушкинском празднике в Императорском Китайском театре, в Царском Селе. СПб.: Тип. Братьев Шумахер, 1899.
-- Вторая книга отражений. С.-Петербург, тип. М. Стасюлевича, 1909.

Конечно, это 100-летие повторного, но более массового и доступного на тот момент, выпуска трагедии "Фамира-кифарэд". Книга вышла одновременно в двух издательствах -- "Гиперборей" и З. И. Гржебина, в превосходном оформлении, с коллекционными нумерованными экземплярами.

Дальше пошли пять памятных изданий, выпущенных А. В. Фёдоровым с интервалом в 20 лет, или при его участии:

-- Стихотворения. Л.: "Советский писатель", 1939. (Б-ка поэта, Mалая серия, № 54).
-- Стихотворения и трагедии. Л.: "Советский писатель", 1959 (Б-ка поэта, Большая серия, 2-е издание).
-- Книги отражений. М.: "Наука", 1979 (Литературные памятники).
-- Созвучия: Стихи зарубежных поэтов в переводе Иннокентия Анненского и Федора Сологуба. М.: Прогресс, 1979. (Мастера стихотворного перевода; Вып. 23-24).
-- Лирика. Л.: "Художественная литература", 1979.

Последняя мне особенно дорогА, это первая моя книжка Анненского, собственно, и открывшая мне его.

Потом настали времена очень разных книг: и коллекционных миниатюр, и для "массового" читателя (аккуратно говоря):

-- Лирика. М.: 1989. (Библиотечка журнала "Полиграфия").
-- Лирика. Минск, "Харвест", 1999.
-- Печальная страна. СПб.: "Азбука-классика", 2009.

Отмечаю также книги об Анненском, исследовательские и учебные, и отдельно -- 10-летие выхода 2-го тома писем:

-- Кихней Л., Ткачева Н. Иннокентий Анненский: Вещество существования и образ переживания. М.: Диалог, МГУ, 1999.
-- Иннокентий Федорович Анненский. Материалы и исследования. 1855—1909. Материалы научно-литературных чтений. М.: Литературный институт им. А. М. Горького, 2009.
-- Налегач Н. В. Поэтика отражений: И. Анненский и русская поэзия ХХ века: Учебное пособие. Кемерово, 2009.
-- Письма: В 2-х т. Т. II. 1906-1909. Сост., предисловие, коммент. и указатели А. И. Червякова. СПб.: Издательский дом "Галина скрипсит"; Изд-во имени Н. И. Новикова, 2009.



Дата рождения А. В. Бородиной
08.01.20 | 09:29

Рад сообщить, что нашлась дата рождения Анны Владимировны Бородиной -- 12 июля 1858 года (по записи формулярного списка службы ее отца, надв. советника В.В. Долженкова, в архиве музея Тартуского университета). Спасибо Алисе Евгеньевне Грабовской-Бородиной за известие.

В связи с этим хочу добавить вот что. В дневнике М. А. Кузмина 1934 г. (издание 1998 г.) нашёл краткую фразу, записанную 21 июля: «Богданович дала мне читать письма Анненского к Бородиной. Очень царскосельские и Анненского». То есть спустя 6 лет после смерти А. В. Бородиной письма Анненского к ней оказались как-то у его племянницы Т. А. Богданович.

Известно, что Кузьмин в 1934 г. несколько раз жил и лечился в ЦС (тогда Детское Село), в Доме отдыха научных работников (Московское шоссе, 7). В этот раз -- со 2-го июля. Встречался со многими царскосёлами. Эта запись примечательна тем, что Т. А. Богданович названа только по фамилии, как хорошо знакомый человек и как человек, находившийся рядом. С другой стороны, трудно представить, чтобы она давала читать переписку Анненского человеку, с которым не была знакома или мало знакома. Надо бы уточнить, жила ли она тогда в ЦС. Кузмин и Богданович могли быть знакомы через издательство "Academia", с которым оба сотрудничали, особенно Кузмин. У Богданович там вышла книга "Любовь людей шестидесятых годов" (1929), о которой Кузмин, я думаю, знал. И у него в записях 10-11 июля в связи с этим обращает внимание абзац "Романы 70-х годов".



"Магдалина", часть 2
05.01.20 | 09:27

В собрании открыты следующие части поэмы "Магдалина" -- "Прелюдия к главе VI", "Ночные караваны", "Песнь IX".



Анненский и Корнель
04.01.20 | 09:24

Просматривая 2х томник Корнеля (1984, самое полное его собрание, кажется, и до сих пор), я не нашёл перевода его "Медеи". Вспомнил, что Анненский упоминал Корнеля в своём послесловии к еврипидовской "Медее" в своём переводе. Вот эти места.

"Пьер Корнель определенно подражал Сенеке, а Вольтер, в своем комментарии на эту пьесу, осуждает трагедию Еврипида за одно с ее римской переделкой и при этом, кажется, знает ее только по заглавию". (ТЕ 1906, с. 208-209). Это анненское зерно проросшего в будущем перла: "не читали, но осуждаем".

"Красота поэзии заключается, прежде всего, в свободном и широком проявлении поэтической индивидуальности, и узы натуралистической школы нисколько не менее стеснительны и условны, чем какие-нибудь наивные единства Пьера Корнеля". (с. 237).

Однако то, что в начале 20 в. представлялось уже наивным, этот "пафос Корнеля" ("Леконт де Лиль и его "Эриннии""), не отменяло почтительности, с которой Анненский цитирует слова, ставшие "классическими у Корнеля".

Вот и захотелось прочитать русский перевод "Медеи" Корнеля. Но не нашёл. Интересно, он вообще есть?




Новогоднее чудо
31.12.19 | 12:28

Как положено, перед Новым Годом произошло чудо. И хотя такое чудо случается с человеками постоянно, является обычным и известно всем нам, но от этого не перестаёт быть чудом.

А это чудо особенное. Потому что зовут его Иннокентий. Он внук внучки внука Александры Фёдоровны Крамер, старшей сестры ИФА. Наталья Дмитриевна Крамер, наша сообщница и бабушка чуда, появившегося 7 декабря в Киеве, сообщила также, что этот морячок не только в дальнем родстве с Анненскими, но и с С. Я. Маршаком. Так что её вывод совершенно справедлив: надо ждать стихов.





Последнее обновление года
30.12.19 | 12:26

В собрании открыта 1-я часть поэмы "Магдалина" -- "Пророк".
1) Почему-то вспоминаются в связи с этим впечатления ИФА о чтении "Пророков" Достоевским.
2) В этих стихах нет того Анненского, которого мы знаем. Кроме, разве что, многочисленных многоточий. Но это тоже Анненский, 20-летний, не уничтоженный почему-то впоследствии автором статьи "О современном лиризме".

Как известно, публикацию поэмы подготовил Владимир Евсеевич Гитин. Цифровая копия, против которой он не возражал, пусть будет в память о нём.



Обновление 20 декабря -- часть II
22.12.19 | 14:23

В собрании открыта примечательная во всех отношениях статья. Во-первых, ей 40 лет; её хорошо знают анненсковеды и давно на неё ссылаются. Во-вторых, у неё иностранный автор, а это редкость в собрании (хотя в глубине годов и души он всё равно наш). В-третьих, она написана по-русски и вошла в состав монографии, вышедшей в России. В-4-х... но надо уже назвать: Лена Силлард, "Античная Ленора в XX веке".

Конечно, название статьи отправляет нас опять же к Ф. Ф. Зелинскому и его статье "Античная Ленора" (1906), "блестящей", как назвал её ИФА в своей рецензии на 2-е издание книги "Из жизни идей". Центральное место в ней занимает миф о Лаодамии и Протесилае, который вслед утраченной трагедии Еврипида, представили нам в своих интерпретациях Ст.  Выспянский, Анненский, Сологуб и Брюсов. Их и рассматривает Л. Силлард, а также пьесу М. Бабича (признаюсь, это имя мне совершенно неизвестно).

Надо сказать, что исследование Л. Силлард сурово критикуется в статье Михаила Евзлина (Испания) "Пчёлы, мёд и трагедия: И. Анненский и Ф. Сологуб" (2015, открыта в собрании). В этом тщательном и колючем в своей аналитике труде досталось не только Силлард, но и Томасу Венцлова, и самому Зелинскому, которого Евзлин едко называет "сей ученый муж". Возможно, это слишком эмоциональное отношение к предшественникам освоения темы, но тем интереснее его читать, тем более, что Анненский у Евзлина -- на высоте.





© М.А. Выграненко, 2013-2019
ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS