Мир Иннокентия Анненскогоплюс


Рейтинг@Mail.ru


Открытое цифровое собрание
"Мир Иннокентия Анненского"


 

Анненская хроника


1 ... 6789101112131415 ... 24

"Алкеста" и "Ипполит": комментарии и примечания Ф. Ф. Зелинского
20.12.19 | 14:45

Я открываю комментарии и примечания Ф. Ф. Зелинского к анненским переводам трагедий Еврипида "Алкеста" и "Ипполит" в томах "Театра Еврипида" 1916 и 1917 гг. на соответствующих страницах собрания.

Они хранятся в издании столетней давности, но продолжают иметь свой вес, несмотря на возраст. Потому что их писал Фаддей Францевич  Зелинский. В "Предисловии редактора" к 1-му тому (1916) он обосновал комментарии и примечания к Еврипиду вообще, возразив Анненскому насчёт "читателя-неспециалиста", и с ним можно согласиться. Дальше он приводит три довода:

"Во­первых, полного комментированного издания Еврипида не существует, ни в нашей литературе, ни в заграничной. Во-вторых, желательно было привести это издание в гармонию с другими изданиями античной серии «Памятников мировой литературы», и в особенности с моим переводом Софокла. В­третьих, и мне как редактору приятно было иметь место в книге, в котором я мог бы беседовать с читателем от себя лично."

По первому доводу: комментированные издания у нас теперь есть, но они не отменили сведения и соображения такого знатока античности как Зелинский. А вот от других двух доводов ему лучше было воздержаться или сформулировать иначе, не личностно.

В комментариях к названным трагедиям сказано, что изменены как тексты переводов, так и сопроводительные статьи к ним, которые Зелинский называет вступительными "в виде послесловия", "вводными" (разрядкой). Так они и обозначены в оглавлениях к томам издания. Это странно, тем более, что сегодня мы знаем из переписки Анненского с В. К. Ернштедтом: И. Ф. придавал принципиальное значение слову "послесловие" для всех (за исключением, может быть, "Алкесты") трагедий. При этом в том же предисловии к 1-му тому Зелинский написал про статьи:

"я отнесся к ним очень бережно, лишь изредка устраняя в интересах целого неудачные с филологической точки зрения соображения. Иногда я, впрочем, в видах большей ясности и убедительности, иначе распределил абзацы и разрядки. От полемики я, чтобы не нарушать настроения, воздерживался принципиально..."

Эта "бережность" выглядит ещё более странно для учёного; именно таким образом и провоцируется (и была спровоцирована) полемика. Зачем же менять написанное другим, пусть даже и неверно; можно ведь сделать сноски со своими поправками. Это было понятно сразу по выходу первых томов издания, судя по рецензии Д. С. Усова. Однако Зелинский "добросовестно" (а на самом деле по требованию В. И. Анненского-Кривича) указал изменённые страницы статьи об "Алкесте" и строки переводов. К 1-му тому доступа у меня нет, поэтому остановлюсь на комментарии к "Ипполиту".

Сказано, что "статья перепечатывается здесь почти без изменений". За словом "почти" стоит следующее: убрана сноска Анненского об источнике текста для перевода, изменены приводимые в статье стихи в связи с редактурой перевода, кое-где убран греческий текст, добавлена разрядка 2-3 слов, и исключён комментарий Анненского к стиху 120 об Еврипиде -- "искателе новой веры" (стр. 334 в ТЕ 1906). И ещё: изменено название статьи, всего лишь в одной букве, но с изменением смысла. Может быть, это техническая ошибка, но она сохранилась в КО 1979 г.

За удалением сноски стоит важный смысл. Анненский написал, что пользовался источником текста в представлении А. Вейля. Думаю, что он привлекал и другие источники, наверно и У. фон Виламовица-Мёллендорфа, крупнейшего филолога и историка античности. Но Зелинский написал: "И. Ф. находился под влиянием превосходного, но местами слишком субъективного перевода и толкования Виламовица". Эту мысль он старался много раз подтвердить дальше в примечаниях -- и прямо, и косвенно, полемизируя с Виламовицем. Сноска Анненского в сопроводительной статье этой мысли мешала. Думаю, что никто из вовлечённых в изучение античности в то время не избежал влияния немецкого авторитета классической филологии, включая Зелинского. Но ведь и Анненский нередко не соглашался с Виламовицем, о чём наверняка знал Зелинский, поэтому вряд ли корректно писать о "нахождении под влиянием", тем более когда Анненского уже не было в живых. Некорректным я считаю и следующее положение Зелинского: "я счел долгом положить в основу перевода <...> законченное уже после смерти И. Ф. оксфордское издание Murray, ныне по всеобщему признанию лучшее издание текста Еврипида" ("Предисловие редактора" к 1-му тому); "ради него пришлось изменить перевод И. Ф" ("Предисловие редактора" ко 2-му тому).

Что касается самого перевода, то "высокое художественное значение этой трагедии" "заставило" редактора отнестись к нему "с особым вниманием" ("Предисловие редактора" ко 2-му тому). Зелинский связал свою усиленную редактуру и с тем, что перевод был посвящён ему. Непонятно, почему. Требующие замены, по его мнению, стихи как-то бросали тень на его имя? И совсем раздражительной является причина, по которой трагедия должна была предстать "перед читателем в наиболее обновленном виде", -- "эта трагедия уже имелась в нашей литературе в хорошем переводе Д. С. Мережковского" (там же). О переводческом противостоянии Анненского и Мережковского редактор не мог не знать. И демонстративно представляя себя дружественно по отношению к Анненскому, лучше было бы Зелинскому такого не писать.

Кладу рядом книги ТЕ 1906 и ТЕ 1917. Изменения заметны быстро. "Явления" заменены на "действия", "музыкальные антракты" на "стасимы". Сильно изменены / сокращены / добавлены ремарки, а совсем не "пощажены", как написал В. Н. Ярхо в комментарии к изданию 1999 г. ("Литературные памятники"), называя ремарки Анненского "фантастическими". От изменений Зелинского они не сделались реалистичнее. Вот, например, в начале 4-го явления у Анненского появляется хор женщин "приблизительно в возрасте Федры". У Зелинского -- "много старше Федры". В примечаниях это объяснено. Но в других случаях — нет, и возникает вопрос зачем, если у Еврипида ремарок не было вообще? Я не стал считать число замененных-изменённых стихов в "Ипполите", как сделал Зелинский в свою защиту. Я сравниваю несколько мест. При этом согласен с Зелинским в отношении добавления нумерации строк. Вот начальные десять у Анненского и у Зелинского:

Полна земля молвой о нас, и ярок
И в небесах Киприды дивной блеск,
И сколько есть людей под солнцем дальним
От Понта вод до Атлантийских вод,
Того, кто власть мою приемлет кротко,
Лелею я, но если предо мной
Гордиться кто задумает, тот гибнет.
Таков уж род бессмертных, — что дары
Из смертных рук сердцам отрадны нашим.
И правду слов я скоро здесь явлю.

Чьей славою земля, чьим блеском небо
Озарено — Киприда я. Везде
От Понта до Атлантовых пределов
Я надо всеми властвую, чей взор
Ласкает солнца свет, — того лелея,
Кто власть мою приемлет, и карая
Того, кто гордо борется со мной.
Ведь и бессмертных род неравнодушен
К дарам любви почтительной людей —
И этих слов явлю я правду скоро.

Стоило ли менять? Как говорится — на вкус, на цвет... Кстати, в издании 1969 г. 4-й географический стих заменён вариантом Зелинского — "От Понта до Атлантовых пределов". Чем он показался лучше В. Н. Ярхо, не знаю.

Для наполнения впечатления -- современный перевод этих стихов Вланесом (2017-18). У него получилось сократить одну строку:

И в племенах людей, и в глубине лазури
зовусь я славною, бессмертною Кипридой.
Понтийских жителей и тех, кто обитает
вблизи Атласских гор под светлым оком солнца,
дарю я милостью, ко мне почтенье видя,
но укрощаю тех, кто горделив со мною!
И небожителей охватывает радость,
когда относятся к ним люди с уваженьем.
Сейчас я покажу, насколько это верно.

Зелинский дальше сменил женский род места действия -- город Трезен вместо Трезены у Анненского. Возможно, это существенно. Дальше -- больше. Изменения делают перевод двойного авторства, в котором трудно выделить индивидуальность. В примечаниях Зелинский то и дело пишет "мой перевод" по отношению к строкам и фрагментам. Не проще ли было перевести от начала до конца самому со своим обоснованием и предоставить читателям и специалистам разбираться, что интересней и вернее?

Вот знаменитый монолог Федры. Он совершенно изменён Зелинским. Уже не говорю о благозвучности, но появляются "рок" и "грех", которых нет у Анненского (а есть ли они у Еврипида?):

Вы дочери Трезены, вы краса
Преддверия Пелоповой державы —
Уже давно в безмолвии ночей
Я думаю томилась: в жизни смертных
Откуда ж эта язва? Иль ума
Природа виновата в заблужденьях?..

Вы, матери Трезена, что в страны
Пелоповой преддверии живете, —
Давно уж в ночи долгие часы
О роке размышляла я, который
Влечет нас в грех и губит нашу жизнь
Природа-ль разума виновна в том,
Что мы грешим?

Помимо дочерей-матерей, с которыми связана упомянутая ремарка, расхождения весьма существенны. Но они ведь не исправляют, а меняют перевод совершенно.

Я обратил внимание на прим. к ст. 347: "Русский читатель тут с удовольствием припомнит разговор Татьяны с няней на ту же тему. Вспомнил о нем, по-видимому, и И. Ф.; ср. его перевод ст. 521". Я посмотрел эти места в ТЕ 1906 и в ТЕ 1917, сравнил.

Анненский:

Федра: Ты знаешь ли, что это значит -- "любить"?
Кормилица: Да, слаще нет, дитя, и нет больней...
Федра: Последнее -- вот мой удел, родная.

Зелинский:

Федра (с расстановкой, мечтательно): "Л ю б о в ь"... что это значит, няня? знаешь?
Кормилица: Она -- восторг; она же -- и страданье.
Федра (тихо): Нет... мне достался лишь второй удел.

По-моему, припомнил Пушкина прежде всего сам Ф. Ф. Он вставил слово "няня" и написал текст, подходящий юной девушке, но не матери двоих детей. Он добавил многоточие, разрядку и ремарки. Это специалист, упрекавший "покойного друга и сподвижника" в отдалении от Еврипида.

Стих 521 (Кормилицы) Зелинский сохранил, только добавлена запятая после _и_ (может быть, погрешность набора):

И полно... Все улажу я, дитя.

Конечно, редактор имел в виду строки Пушкина:

-- И полно, Таня! В эти лета
Мы не слыхали про любовь...

Но содержание в них (и до них, и после них) совсем другое, чем в рассматриваемом месте у Еврипида. Речевой же оборот "и полно" ("полно"), мне думается, был расхожим.

Этот взгляд на комментарии и примечания Зелинского — взгляд читателя-любителя, конечно. Тут есть где потрудиться специалисту. Например исследовать генезис комментирования от Анненского (в его сопроводительных статьях) до Вланеса, который удобно сопровождает сносками свой перевод. А что касается Зелинского, то он явно переборщил с "неудачными стихами покойного". Мне даже кажется, что он испытывал какую-то поэтическую ревность к Анненскому. Заявляя, что "как поэт он, без сомнения, на много голов выше меня", он лукавил, иначе зачем бы ему самому так много переводить стихами (всего Софокла, Овидия, в значительной мере Еврипида и т. д.). Ну и продолжал бы делать прозаические научные переводы, максимально близкие к оригиналу, начав с "Вакханок". Нет, он определённо считал себя не меньше поэтом, говоря о стихах Анненского: "перевод этот довольно-таки слаб", "Еврипид у него большею частью тлеет, а не горит, и только здесь и там вспыхивает", "я знаю, что это не Еврипид, что это какой-то слабый лепет, в котором едва слышен могучий голос греческого трагика, а иногда и прямое извращение его мысли", "пусть все воочию убедятся, как плохо писал И. Ф., а знатоки, сверх того, — как плохо он понимал Еврипида". Зелинский — очень большой учёный, но он человек, и, включившись в публичную полемику, в своих словах не смог скрыть ущемлённого самолюбия и скрытого самолюбования, хоть и признавался демонстративно в своей любви к "покойному другу и сподвижнику". "Читатель все хорошее, что найдет в переводе, поставит в счет И. Ф., а не мне" — кокетство какое-то, если почитать комментарии и примечания. Приведя в качестве "слабых" стихи со "смычком", Ф. Ф. написал, что посоветовал бы Анненскому от них отказаться. И дальше честный и важный вывод: "Но так как я знаю наверное, что он бы меня не послушался, то я и не счел себя вправе изменить его перевод". Конечно, не послушался, если бы был жив. Тому подтверждение — строки из "Третьего музыкального антракта" "Лаодамии" (написана в 1902 г., когда был опубликован и "Ипполит"), говорящие о неслучайности смычка:

Черен смычок твой, о Феб Аполлон,
Скрипка зачем золотая?

Вот и не надо было этого делать после его смерти. Перенести свои изменения в примечания. Или сделать отдельный, параллельный перевод.



Обновление 11 декабря
12.12.19 | 16:02

11 декабря ИФА планировал сделать доклад "Об эстетическом критерии" в Литературном обществе, членом которого стал незадолго до того. Разговор об этом с братом шёл с лета. Но подготовить доклад не получалось из-за большой загруженности. Нам остались только черновые записи. Но они чрезвычайно значимы по содержанию в сочетании с докладом "Поэтические формы современной чувствительности". Эти записи не раз публиковались и комментировались. Обновляю их по последней публикации, подготовленной Галиной Валентиновной Петровой (ПД, С.-Петербург).

В собрании открыты тезисы доклада Леонида Сергеевича Яницкого (Кемерово, Университет) на конференции 2015 г. Они не вошли в сборник материалов конференции и дополняют видеозапись доклада на соответствующей странице собрания. Текст предоставлен автором.



К 150-летию Станислава Выспянского (1869--1907)
10.12.19 | 15:17

Каким образом связаны имена Ст. Выспянского и ИФА -- известно, и я в начале сентября отмечал это. Затронул и филателистический сюжет в этой теме. Но, как выяснилось, с ошибкой и далеко не полно. 

Оказывается, почтовое ведомство Польши неранодушно к Выспянскому почти так же, как к Копернику. Впервые его образ появляется на марке обновлённой послевоенной страны уже в 1947 г. Скорее всего, для этого использовался его автопортрет (1). Затем Выспянский появляется на марках с завидной регулярностью, и в годы, оканчивающиеся цифрами 7 и 9, и не только.

1958: монохромный портрет Выспянского (2) из серии (2 шт.).
1959 (это было 90-летие, а не 100-летие, как я написал): монохромная картина "Материнство" (3).
1969: картина "Материнство" (4) из серии "Польские художники" (8 шт.). Марка сопровождалась малым листом с двумя купонами, как и все марки серии (5).
1971: витражи "Аполлон" (6), "Водяные лилии" (7), "Элементы" (8) из серии "Витражи польских мастеров" из 8-ми штук.
1972: цветная марка с картиной "Сказитель" (9) из серии с картинами польских художников (8 шт.).
1974: картина (10) из серии "Польские художники для детей" (8 шт.).
1974: отдельная монохромная серия с ботаническими рисунками Выспянского -- "Клевер" (11), "Васильки" (12), "Одуванчик" (13), "Ирис" (14), "Роза" (15), "Чертополох" (16).
1978: портрет Выспянского (17) на марке из серии "Польские драматурги" (6 шт.).
1987: рисунок "Познань" (18).
2007 (Год Станислава Выспянского в Польше): картина "Хеленка с цветами в вазе" (19).
2019: картина "Автопртрет" (20).
?: картина "Eliza Parenska" (21).

Две из этих марок -- "Аполлон" и Выспянский-драматург -- связывают замечательного польского поэта и художника с ИФА (трудно сказать, что в его творчестве первичнее, судя хотя бы по маркам). Марки, конечно, не воспроизводят художественное мастерство Выспянского; лучше посмотреть его в "исходном" виде с помощью Интернета. Но вот от чего грустно: даты идут своим чередом, а мы для ИФА по-прежнему имеем только одну почтовую карточку 2005 г. Отдельной марки не было ни разу.

Понятно, что почтовые марки -- мелочь, теперь совершенно коммерческая. Но и показатель тоже. Травы над капищем всё сменяются и сменяются. Но Анненский, получается, -- всё тот же "ненужный гость, неловок и невнятен".

      





      

   

      

      

   

      



Об одной байке в недрах культурной традиции
05.12.19 | 16:27

Возвращаюсь к "русскому Еврипиду" ИФА. Владимир Евсеевич Гитин в своём обзоре феномена (в книге 2007 г.) написал: "При начале этой <культурной> традиции, как тому и полагается быть, стоит легенда". И процитировал воспоминания М. В. Сабашникова о том, что "филологи-поэты <...> дали когда-то друг другу слово перевести трех греческих трагиков: Эсхила -- В. И. Иванов, Софокла -- Ф. Ф. Зелинский, а Еврипида -- Иннокентий Анненский". Далее Гитин резонно прокомментировал: "Совершенно очевидно, что "сюжет" этой "клятвы" принадлежит <...> самому мемуаристу.

Но вот в воспоминаниях бестужевки О. М. де Клапье, к которым уже обращался, я нахожу такое место:

"Не знаю, точен ли рассказ, правдив ли, ходивший по Петербургу, что несколько лет тому назад в "башне" <...> оставалась группа из троих: сам хозяин -- Вячеслав Иванов, Иннокентий Анненский и Фаддей Францевич Зелинский. Перед ледяной, голубоватой панорамой Невы выпита бутылка шампанского, была выпита и вторая, и решено было всеми тремя написать перевод с подлинников Эсхила, Софокла и Эврипида. Быстро написали билетики, свернули в трубочку и вытянули их наудачу, "на узелки". Вячеславу Иванову достался Эсхил, Эврипид -- Анненскому и Софокл Зелинскому. Через несколько лет новая встреча в "башне", и три замечательных перевода налицо!"

Рассказ не только не точен, но и совершенно фантастичен. Однако интересно другое. Получается, что автор байки не Сабашников. Он только передал бытовавшую "историю". А что она бытовала в Петербурге того времени -- само по себе примечательно.

Я дополню страницу Зелинского фрагментами воспоминаний курсисток, имеющими к нему отношение. В том числе и приведёнными выше и раньше.



30 ноября 1909
30.11.19 | 16:04



30 ноября 1909 года -- последний день жизни И. Ф. Анненского. 110 лет назад. Это был трудовой, насыщенный день, как большинство дней в его жизни. Так что можно было бы назвать его обычным, если бы... его программа была выполнена. Но этого не удалось. День был не дОжит. И эта удивительная жизнь закончилась.

Пройдут года... Быть может, месяца...
Иль даже дни, — и мы сойдём с дороги...

Астрономически я, наверное, не прав. Этот день случится через две недели. Но я придаю значение самому звучанию -- тридцатое ноября. Поэтому закрепляю сообщение до настоящего (?) дня.

А лилию я сфотографировал на закрытом пианино.



27 ноября 1909
27.11.19 | 16:03

27 ноября 1909 года ИФА председательствовал в заседании Литературного общества (Фонтанка, 83). Ему предлагалось прочесть свой доклад об эстетическом критерии, но он отказался и перенёс его на 11 декабря, сославшись на занятость.



25 ноября 1909
26.11.19 | 08:42

25 ноября 1909 года ИФА председательствовал на театрально-литературной среде барона Н. В. Дризена. А. Блок написал матери 9 декабря: "...он произнёс большую и, как всегда, блестящую речь о театре, бодро и громко, как всегда." Примечательно два раза написанное "как всегда".



Обновление 20 ноября
20.11.19 | 17:55

Открыты статьи-доклады:
1) М. А. Ариас-Вихиль (Москва). Французский символизм и русский декаданс: И. Анненский – переводчик Ш. Бодлера. (2009).
2) Т. И. Акимова (Саранск).  Статуарность и танец как драматургические приёмы организации действия в поэтической драме И. Анненского. (2009).
3) Вяч. Н. Крылов (Казань). Поэтика заглавий в критической прозе И. Ф. Анненского. (2005).

Первые две с конференции 2009 г. в Великом Новгороде, опубликованы в сборнике "Некалендарный век" (2011). Открыты с согласия авторов при содействии К. И. Финкельштейна. Последняя с конференции 2005 г. в Москве, опубликована в сборнике материалов (2009).

Формат всех текстов PDF.



2-й "Аполлон"
16.11.19 | 17:18

15 ноября 1909 года вышел в свет 2-й номер журнала "Аполлон". Анненский в нём был представлен продолжением статьи "О современном лиризме" и объяснительным письмом в редакцию по той же статье.

Началось формирование мнения о журнале в читательской среде. Вот что я нашёл в воспоминаниях бывшей бестужевки О. М. де Клапье, относящихся к 1911/12 учебному году:

"Литературная атмосфера Петербурга была насыщена в то время дионисианством. Выходил журнал "Аполлон", и книжки этого журнала лежали в петербургских гостиных, пестрели в руках у бестужевок. Кто не знает стихов Волошина или Сергея Маковского? Кто не читал их наизусть: "Дионис, Дионис!" Кто не читал романа "Гнев Диониса" Е. Нагродской? Это не был Дионис знойного Средиземного моря, нет. Прохладный воздух Северной Пальмиры покрыл его искристой изморозью, и в ледяных зеркальных царскосельских прудах можно было угадать его далекое и смутное очертание." (О. М. де Клапье. // Наша Дань Бестужевским Курсам. Воспоминания бывших бестужевок за рубежом. Paris, 1971. С. 19).

Вот как вошло теоретическое дионисианство в сознание публики. Да, в ледяных царскосельских прудах... "Ледяной трилистник" и тем более статья о лиризме на память не пришли. Молодые девушки учили стихи Маковского. Действительно, что же читать в 19 лет, как ни эротику Евдокии Аполлоновны Нагродской (кстати, Аполлоновны). Очень популярной, коммерчески успешной тогда. Её сейчас снова переиздают. О ней оставил колоритную заметку в дневнике аполлоновец М. А. Кузмин (живший одно время у неё на квартире). В них меня позабавила её идея лампочки, скрытой на бюсте для демонстрации зажигания и угасания сердца. Впрочем, я отвлёкся.



Всё-таки в воспоминаниях Ольги Михайловны де Клапье за Дионисами спрятался и Анненский. Но без называния. Ах да, ведь в своих стихах. С другим античным персонажем, но тоже на А. Про клятвы любви, а не про сломанную руку:

"Всё же мы продолжали писать стихи на античные темы. "Дионис, Дионис! Если верить тем шопотам бреда, я когда-то звалась Ариадной, были клятвы любви, чья-то нить и весна"..." (с. 21).



110 лет назад
12.11.19 | 09:19

В эти дни 110 лет назад написаны два письма: 11-го -- Маковским Анненскому и 12-го -- ответное, последнее известное "дорогому редактору".

Оттягивать дальше было некуда, и Маковский признался Анненскому, что его стихи не будут напечатаны во 2-м номере журнала "Аполлон", "как Вы этого опасались". Обе главных причины, названные Маковским, отдают малодушием. 1) Стихи Черубины получили приоритет, потому что "«гороскоп» Волошина уже был отпечатан". Тут дело не в Волошине (у него тоже были трудности с публикацией своих стихов), а именно в «гороскопе» всё той же Черубины. Его тоже можно было отложить, как "набранные и сверстанные" стихи Анненского. 2) У Анненского, по Маковскому, ведь "только каприз". То есть он как бы сам себе причина. И тут скрыт собственный каприз редактора.

Всё это ИФА прекрасно знал. Он ответил сразу, и его ответ несоизмеримо достойнее. Он мне кажется ответом взрослого человека набедокурившему ребёнку. Анненский отметил "серьёзные причины" и, конечно, слово "каприз". Естественно было бы возмутиться, но он соглашается красиво и честно: "Не отказываюсь и от этого мотива моих действий и желаний вообще". А затем объявляет о том, что заберёт свои стихи, оставив "Петербург". "Согласно моему обещанию и в то же время очень гордый выраженным Вами желанием..." Царский подарок.

= = = = =
12-го же написано стихотворение "Пусть травы сменятся над капищем волненья...", известное как "Моя тоска". Название, как и посвящение, дал сын, включивший стихотворение в КЛ. Он же определил его как последнее. Оно, как полагают, стало реакцией на разговор с М. А. Кузминым, состоявшийся накануне в редакции "Аполлона". Михаил Алексеевич отметил это в своём дневнике. Но стихотворение выходит далеко за пределы только разговора. (Интересно, ИФА тогда уже знал о письме Маковского или прочитал его, вернувшись домой? Ведь они же виделись, как я понимаю...)

Стихотворение много раз рассмотрено исследователями. При чтении не оставляет ощущение прощальности. Удивительное, мало ли ИФА написал о смерти. В эти 6 четверостиший столько включено автором! Но главное -- то, что ему кажется оставляемым нам, -- недоуменье-тоска. Безлюбая. Недоумелая. Но на долгие годы вперёд показавшая, сколько ещё можно уметь в поэзии. С азалиями. Весёлая (тут надо иметь в виду понимание юмора Анненским). Всегда.



1 ... 6789101112131415 ... 24


© М.А. Выграненко, 2013-2019
ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS