Мир Иннокентия Анненскогоплюс


Рейтинг@Mail.ru


Открытое цифровое собрание
"Мир Иннокентия Анненского"


 

"Сирый поэт" и "обнажитель": немного ещё

К 150-летию Вячеслава Иванова


16 (28) февраля — 150 лет Вячеславу Ивановичу Иванову.


Посмотрел "афишу" и "выставки" на сайте областной научной библиотеки — нет такого имени. Странно. Хотя...

Иннокентий Анненский — "Другому":


Ты весь — огонь. И за костром ты чист.
Испепелишь, но не оставишь пятен,
И бог ты там, где я лишь моралист,
Ненужный гость, неловок и невнятен.


Пройдут года... Быть может, месяца...
Иль даже дни, — и мы сойдём с дороги
Ты — в лепестках душистого венца,
Я просто так, задвинутый на дроги.


Года прошли. Cor Ardens обоих живо, а "лепестки" поделены с "дрогами" на равных.


Где розовела полоса,
Там знойный день в асфальте пытан.
Бегут на башню голоса...
А сверху шепот: "Тише — спит Он".


И "башня" уже с десяток лет спит в "лесах", заросших лепестками совсем не "душистого венца". И даже деревьями. Раньше хоть детский садик квартировал.


Читаем стихи. Читаем слова, мысли.


Например, статью А. В. Лаврова о стихотворении "Другой". Я  всё же думаю, что Вяч. Иванов увидел это стихотворение перед тем как написать своё — "Ultimum vale". И согласен в этом с О. Ю. Ивановой ("Вяч. Иванов и И. Анненский: две точки зрения на картину Л. Бакста "Terror antiquus""). Ну как не связать со знаменитой строкой "Среди людей, которые не слышат" эти строки:


Тот миру дан; я — сокровен…
Ты ж, обнажитель беспощадный,
В толпе глухих душою хладной
Будь, слышащий, благословен.


С "обнажителем беспощадным" понятно — это к статье Анненского "О современном лиризме". И это понятно было  ещё в 1909 году всем заинтересованным. "Хладная душа" — это просто оправдание. Но "толпу глухих" он ещё закрепляет "подслушавшим", "слышащим". Нет сил сомневаться:


Моей мечты бесследно минет день...
Как знать? А вдруг, с душой подвижней моря,
Другой поэт ее полюбит тень
В нетронуто-торжественном уборе...

Полюбит, и узнает, и поймёт,
И, увидав, что тень проснулась, дышит, —
Благословит немой ее полёт
Среди людей, которые не слышат...


Эту последнюю строчку Анненского, как яркую формулу, А. С. Кушнер взял в заголовок своей статьи. Но она не последняя в стихотворении. Анненский как будто скальпель вонзает и в себя, и в будущее последними четырьмя строками. Такого скальпеля мозга не было у Иванова, но это был человек, которому его можно было показать, — он понимал и благословлял.


Пусть только бы в круженьи бытия
Не вышло так, что этот дух влюблённый,
Мой брат и маг не оказался я,
В ничтожестве слегка лишь подновлённый.


Вячеслав Иванович Иванов смог подняться над разногласиями, над своим недовольством статьёй "О современном лиризме", и написать программную, неустаревающую статью "О поэзии Иннокентия Анненского" в некрологический выпуск "Аполлона". В отличие, например, от Сологуба. От Блока. Он, конечно, продолжил в ней отстаивать своё и противопоставлять это "своё" позиции Анненского, несмотря на его предсмертное "о чём нам спорить?"

Но именно он:

  • определил поэтическое творчество Анненского как ассоциативный символизм, что заметно повлияло на последовавшее восприятие;
  • закрепил сопоставление "метода" "нами оплакиваемого поэта" с Малларме;
  • отправил в будущее посылки:
    "Подобно античным скептикам, он сомневался во всем, кроме одного: реальности испытываемого страдания";
    "Это целомудренно пугливое и обиженное осуществлениями жизни сердце поминало любовь только как тоску по неосуществимому и как унижающий личность обман";
    "...лирика Анненского первоначально обращает всю энергию своей жалости на собственное, хотя и обобщенное я поэта, потом же охотнее объективируется путем перевоплощения поэта в наблюдаемые им души ему подобных, но отделенных от него гранью индивидуальности и различием личин мирового маскарада людей и вещей";
    "...Анненский становится на наших глазах зачинателем нового типа лирики, нового лада, в котором легко могут выплакать свою обиду на жизнь души хрупкие и надломленные, чувственные и стыдливые, дерзкие и застенчивые, оберегающие одиночество своего заветного уголка, скупые нищие жизни".

В статье я обращаю внимание и на такую фразу:

"И именно жалость, как неизменная стихия всей лирики и всего жизнечувствия, делает этого полуфранцуза, полуэллина времен упадка, — глубоко русским поэтом, как бы вновь приобщает его нашим родным христианским корням."

Думаю, что Иванов запомнил в докладе Анненского "Поэтические формы современной чувствительности", прочитанном на "башне" 13 октября, вот это место:

"Вяч. Иванов очарователен, высокомерен. <...> В нем есть что-то глубоко наше, русское, необъяснимо, почти волшебно <...>"

А слово "высокомерен"  — это у Анненского комплимент, если вспомнить его статью о Леконте де Лиль, написанную и опубликованную незадолго до того.

Уже тогда, сразу после смерти Анненского, слыша и хорошо понимая упрёки, и задолго до исчисления процентов М. Л. Гаспаровым, Иванов назвал его "истолкователем Еврипида" и написал:

"То была его прихоть, в которой никак нельзя усматривать притязательности: в такой мере Анненский заведомо и преднамеренно ограждается от всякого внешнего принудительного канона школы и стиля, так явно и недвусмысленно предпочитает он художественный произвол всякой архаизации и стилизации."


И именно Иванов определил "энергию мастера — любвеобильно излучающуюся силу его великого сердца". Cor Ardens...


И ещё к юбилею Вячеслава Иванова.


С. А. Ауслендер вспоминал: "Стояла весна ожиданий и надежд. Анненский чаровал нас ораторскими разговорами с Вячеславом Ивановым. Это было очень интересно." То есть ожидания С. К. Маковского, выраженные в письме Анненскому 20 мая 1909 г., — "я предвижу интересный обмен идей" — полностью оправдались, и Анненский "очаровал" Иванова.


Это был взгляд молодёжи на почтенных "стариков". Они не различали, что Анненский на 10 лет старше Иванова. И нам не легко сейчас это представить, зная, что Иванов был уже тогда, в 1909-м, мэтром русского символизма.


Но было интересно и самому Анненскому, и он пишет Иванову через день после значимой встречи 22 мая в Царском Селе: "Если бы можно было этими строками заменить разговор!" Ему ведь пятьдесят четвёртый год, а он так по юношески увлекается, в первом же письме доверяет Иванову свои сетования на службу и быстро переводит его в формат эпистолы, того вида "стихотворения в прозе", что знаком нам по посланиям его "жёнам-мироносицам". Эти многоточия... Эта жажда высказаться тому, кто "слышит". И это, такое скорое, признание — "я слишком дорого заплатил за оголтелость моего мира".


Мне думается даже, что Анненский разговаривал в письме больше сам с собой. Ведь он сразу увидел несовместимость позиций, которую тактично — но и иронично! — "потопил в чернильнице". Это подтверждает и Евгения Герцык:

«Помню, как я единственный раз видела Анненского у В. И. — два мэтра, два поздних александрийца вели изысканнейший диалог — мы кругом молчали: в кружево такой беседы не вставишь простого слова. Но Анненский за александризмом расслышал другое: высокий, застегнутый на все пуговицы, внешне чиновный, он с раздражением, подергиваясь одной стороной лица, сказал: "Но с вами же нельзя говорить, Вячеслав Иванович, вы со всех сторон обставлены святынями, к которым не подступись!"»


В этой фразе и выразилась "оголтелость" его мира, которым он так дорожил. И это был гораздо более земной, близкий нам мир. Как будто. "Будто мы пришли из разных миров?"


© М.А. Выграненко, 2013-2018
ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS