Мир Иннокентия Анненскогоплюс


Рейтинг@Mail.ru


Открытое цифровое собрание
"Мир Иннокентия Анненского"


 

"Только и говорил, что о красоте"

9 июня

Статья о Леконте де Лиль, особенно первая её часть, представляется мне фейрверком мыслесловесного творчества. Феномен статьи складывается из того, что
  • она написана о человеке и творце, которого Анненский очень почитал, на которого ориентировался, о "дорогом учителе";
  • она написана не более, чем за 10 дней, написана "с удовольствием", как и обещал автор Н. В. Дризену; это смесь глубокой приязни к теме, творческого порыва и трудолюбия;
  • она результат многого продуманного, для чего вышел случай высказаться;
  • она написана незадолго до кончины автора, т. е. можно сказать, что содержит итоговые размышления ("Эти дни живу в прошлом").
Анненский сразу сообщил издателю, что ему "лестно" написать "статью о пьесе, в которой в свое время я пережил каждый штрих". Но он решил добавить давно созревшие мысли о "великом креоле" и вокруг него. Да -- "Эти дни живу в прошлом... Леконт де Лиль... О Леконте де Лиль... К Леконту де Лиль..." Невозможно не заметить, что он сопоставлял себя с ним как трудами, так и чертами жизни и характера. Во всяком случае сопоставления приходят в мою голову. Может, это я сопоставляю. Поэтому задержусь на первой части, вторую оставлю специалистам.

А как не сопоставить, когда читаю:
"Когда в 1852 г. скромный учитель уже на 35 году от рождения впервые выступил со сборником "Античных поэм"...
Перед читателями был уже вполне готовый поэт."

Скромный директор гимназии выступил в 1904 году со сборником, в котором хорошо выявлено античное основание, начиная с псевдонима автора. А "готовый поэт" -- это ответ осторожным и не очень рецензентам. Он знал себя и был самолюбив. В этом нет отрицательного звука. Так же, как и в восклицании из письма С. К. Маковскому в адрес "учителя" -- "Что за высокомерие!" Только восхищение. Оно подтверждается и в тексте статьи.

"Жизнь этого поэта была именно высокомерным отрицаньем самой жизни ради "солнечного воспоминания"."
Сколько раз сам Анненский думал и писал об этом "отрицании". А его жизнь?

"И интересно проследить, с какой мудрой постепенностью поэт осуществлял план своего труда."
А мне интересно рассматривать "план" Анненского: педагогические статьи и речи, переводы лирики, перевод Еврипида, собственные трагедии, дебют как автора поэтического сборника, прозаический свод "отражений", поэтическое бессмертие, пришедшее вместе с "Кипарисовым ларцом".

Как не сопоставить это:

"Настали другие времена. Теперь обаяние античности открывалось уже не идиллическому певцу, а ученому <...> От древности требовали, кроме стиха и сказки, еще и ее пейзажа, ее мысли, исканий и веры. <...> два огромных тома с полным Еврипидом."

Не взялся ли Анненский за Еврипида, чтобы сделать своего -- полного русского, проштудировав со всей основательностью энциклопедиста-классика "каждый штрих" Леконта де Лиль?

"каждый грамотный француз мог теперь видеть верный чертеж того самого здания, которое поэт воскрешал перед ним уже причудливей, в форме личных своих восторгов и переживаний."
Каждый грамотный носитель русского языка может теперь... Однако, нужен ли подавляющему числу нынешних грамотных этот Еврипид?

Еврипидовская тема перемешивается с темой "Анненский и учительство". Или "Анненский-учитель". Совсем не зря он написал о "скромном учителе", потому что дальше:

"Казалось бы, работа, где добросовестный учитель чередуется с поэтом, должна была наложить невыгодный отпечаток на обоих, заставляя одного забывать о своих обязанностях ради привилегий другого. <...> Еще безнадежнее было бы, пожалуй, искать педанта в поэте."

И дальше, наверняка вспоминая _своих_ критиков:

"Обманчивую прозрачность воды в глубоком озере люди готовы были назвать лужей, а дорого стоившая поэту красота его сосредоточенно-страстной мысли не раз обращалась не только в глазах читателей, но и под пером критиков, в условную, чуть что не шаблонную красивость школьных стихов."

Не пытаемся ли и мы иногда переводить красоту мысли в красивость? А в этой блистательной грани -- не свой ли опыт:

"Учителя не бывают страшны уже потому, что все знают, что это учителя и только. Да и не так-то уж легко заразить эту веселую бестию юности скукой "круговорота мысли"."

А методичное разъяснение классичности? Конечно, это своя позиция. Сравниваю: "Классик он, конечно, был очень строгий..." (плюс в письме к С. К. Маковскому: "Что за мощь!.. Что за высокомерие! И какой классик!") и эмоциональный всплеск в письме к А. В. Бородиной: "Имеет ли нравственное право убежденный защитник классицизма бросить его знамя..."

Затем тема "Анненский и наука", некоторым образом развивающая тему "Анненский и природа". Известно, какой Анненский наблюдатель окружающего мира и вещей. Можно повторить хотя бы "обманчивую прозрачность воды". Но -

"Не то, чтобы наука обратилась у поэта в какой-то полемический прием. Ученый филолог не мог смотреть на нее с такой узкой точки зрения."

У меня устойчивое ощущение, что когда он пишет о "единстве видов в природе", он пишет не только о "великом креоле" (можно его пропускать), но и о себе:

"К счастью для нас и без особой потери для науки художник никогда не жертвовал у великого креола ни красотой, ни выпуклостью изображения задачам, идущим в разрез с работой строго эстетической. Стих оставался для поэта высшим критерием. Поток мощно и высокомерно выбрасывал на берег все громоздившие его "материалы"..."

Поэтому - "Культ знания есть тоже не более, чем культ."

Культ. При сопоставлении героя статьи с автором тема науки неизбежно вырастает в тему "Анненский и вера".

"..."веры" индусов, персов, эллинов, израильтян, арабов или папуасов, не шли, собственно, далее великолепных иллюстраций к научному тезису. Чаще всего поэмы давали лишь пейзаж, красивую легенду, профиль верующего да лиризм молитвы."

А вот всё перемешалось -- природа, наука, вера -- в одно, названное "меланхолией бытия".

"Глубже, кажется, проник в поэзию Леконта де Лиль другой его научный тезис — единство видов. Да и немудрено. Здесь фантазии поэта был большой простор. Притом же он мог не выходить из своей роли наследственного пантеиста, т. е. художественного продолжателя работы тех безвестных фантастов, которые в течение целых веков населяли мир самыми разнообразными сказками и поверьями, где птицы, деревья и облака думали и говорили, как люди. Поэзия Леконта де Лиль полна этих странных существ, столь разнообразных по виду, — ворон и тигр, ягуар и кондор, слон и колибри, акула и ехидна, но которых, заменяя научный принцип единства зоологических видов, объединяет одна великая меланхолия бытия."

Не так ли и в Анненском?

Не пропущена в статье и тема смерти, давно вскрытая у Анненского и до сих пор обсуждаемая. При этом нередко отпускается на волю ирония, в том числе и здесь:

"Была ли здесь только общая всему живому боязнь умереть, которая так часто прикрывается у нас то умиленным припаданьем к подножью Смерти, то торопливой радостью отсрочки? Или в культе таился упрек скучноограниченной и неоправдавшей себя Мысли, — кто знает? <...> Как бы то ни было, смерть вызывала у Леконта де Лиль наиболее интимные из его поэм."

И у Анненского -- тоже.

Иногда Аннеский просто говорит от себя, отвлекаясь от Леконта де Лиль. И мы знаем, как важны для него и в его творчестве эти отдельные мысли. Вот об ответственности:

"...если новатору приходится иногда быть дерзким, то нельзя безнаказанно говорить людям, что портреты их бабушек пора пожертвовать портье для украшения его ложи."

Вот о разобщённости, одиночестве:

"Как ни странно, но его славу создавала не духовная близость поэта с читателями, а, наоборот, его "отобщенность" от них..."

О тщеславии и людском лицемерии (вспомнилась недавняя акция в новосибирском метро, на 6 июня: бесплатный проезд за произнесение двух строчек Пушкина):

"За что люди славят гения? Разве только за то, что он близок и дорог им? Не наоборот ли, иногда из боязни, чтобы кто не подумал, что они пропустили, просмотрели гения?"

А вот о многосмысленности слов:

"Разве не полезно драматургу сделать иногда слова символом более сложного строения или раздвоенной мысли, сделать их как бы двойными, полновесными, чреватыми?"

Сопоставляю со написанным практически в то же время в статье "О современном лиризме":

"Мне вовсе не надо обязательности одного и общего понимания. Напротив, считаю достоинством лирической пьесы если ее можно понять двумя или более способами или, недопоняв, лишь почувствовать ее и потом доделывать мысленно самому."

Такой фейрверк. Или самоцвет с сияющими, но разными гранями, -- в каждую можно смотреть и смотреть. Но чем дольше смотришь, тем всё больше единства, вот этого единства: "Я только и говорил, что о красоте."

25 июня

Говоря о леконтовской статье, перебирая темы в ней, я упустил ещё одну. Она как-то с трудом угадывается или остаётся в стороне. Но она есть и имеет значение. Условно так: "Анненский и политика" или "Анненский и общественно-политическая действительность". Иннокентий Фёдорович несколько раз повторил слово "буржуа" и совсем не зря.

Вот он говорит о "классике театральных фельетонов", который "беспокойно проерзал в своем кресле" и потом написал о трагедии "Эринии" то, что понял: "стойло и зверинец". Анненский называет его "огорченным буржуа", оправдывающимся тем, что поэт мало знаком "в буржуазном мире".

Вот он с добродушной иронией поясняет: "все же французский буржуа любит классиков, так как именно классики напоминают ему об его исконной связи с Римом".

Вот ещё: "Так мог ли же он, этот буржуа..."

Современники знали заметно другого Анненского, чем мы сейчас. Например, Сергею фон Штейну "чувствовалось, что он переживает общественно-политические потрясения очень болезненно". Так что есть над чем поразмышлять и собрать в кучку.

PS: выписываю наобум, откладывая лирику в сторону.

"А мы-то тогда, в двадцать лет, представляли себе пророков чуть что не социалистами. Пророки выходили у нас готовенькими прямо из лаборатории, чтобы немедленно же приступить к самому настоящему делу, — так что этот новый, осужденный жечь сердца людей и при этом твердо знающий, что уголь в сердце прежде всего мучительная вещь, — признаюсь, немало-таки нас смущал. Главное, мы никак не могли примирить его с образом писателя, который за 30 лет перед тем сам пострадал за интерес к фаланстере". ("Речь о Достоевском")

"Еще до катастрофы, фурьеристом, Достоевский написал "Прохарчина”..." ("Достоевский")

А ещё помнится где-то в письмах раздражённое о "жёлтых" по поводу событий Русско-японской войны...
© М.А. Выграненко, 2013-2018
ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS